Вѣрный рецептъ для насъ обоихъ.
"Во время нашей жизни и нашей любви (кажется, это одно и тоже) будемъ гоняться за удовольствіями; пускай этихъ цвѣтовъ ростетъ какъ можно болѣе на нашей дорогѣ. Малѣйшая дурная трава, малѣйшее неудовольствіе (пусть оно будетъ заключаться хоть въ насморкѣ или разбитой лампѣ), малѣйшая травка такой породы должна быть тщательно истреблена; безъ того, она можетъ разростись, превратиться въ гадкую плакучую иву, и ее останется только посадить надъ могилою нашей любви. Будемъ оживлять, укрѣплять и ободрять другъ друга; взявшись за руки опираясь одинъ на другого, мы можемъ пройти далеко. Пуще всего, будемъ веселы въ душѣ. Пускай сѣмена лежатъ подъ землею и лежатъ долго: если они хороши, если посѣвъ былъ тщательно сдѣланъ, они выйдутъ и настанетъ день жатвы.
Твоя Шарлотта ".
Еслибъ хотя одинъ лучъ свѣтлой поэзіи, которою безсознательно проникнуто было каждое самое простое слово Шарлотты, еслибъ такой лучъ освѣтилъ на короткое время глубокія потемки Гейнриховой души, можетъ быть, мы увидѣли бы въ немъ истиннаго поэта; но то, что давалось безъ груда женщинѣ, едва вышедшей изъ ребяческаго возраста, было, недостигаемымъ кладомъ для упрямаго искателя вдохновенія.
Но раннее поэтическое развитіе Гейнриха, принятое вначалѣ за присутствіе генія и заглохшее безъ всякой другой причины, кромѣ своей преждевременности, безжалостно и на вѣчныя времена извратило всю натуру бѣднаго молодого человѣка. Въ то самое время, когда неодолимое очарованіе Шарлотты скликнуло вокругъ него кружокъ избранныхъ людей съ кредитомъ и благородными инстинктами, когда, покоряясь ея желанію, самое начальство Гейнриха заботливо выискивало всѣ мѣры, чтобъ облегчить его труды и доставить ему безмятежное существованіе, нашъ поэтъ снова впалъ въ уныніе и принялся самъ себя мучить. Онъ далъ замѣтить Шарлоттѣ, что эти постоянныя развлеченія отвлекаютъ его отъ литературныхъ трудовъ, что ему было бы пріятно отъискивать вдохновеніе въ тишинѣ своего кабинета. Малѣйшее желаніе Гейнриха была закономъ для его преданной супруги: въ теченіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ, дверь ихъ дома была заперта для самыхъ близкихъ людей, должностныя занятія, уменьшились, и молодой человѣкъ могъ сидѣть съ перомъ въ рукѣ цѣлые дни и ночи. Было что-то страшное и грустное въ этой отчаянной погонѣ за творчествомъ. Въ двухъ шагахъ отъ любимой женщины, которая выжидала минуты отдыха, чтобъ тотчасъ же окружить его ласкою и заботливостію, которая рѣшилась въ это страшное время замѣнять ему все: и друзей, и развлеченіе, и вдохновеніе,-- въ двухъ шагахъ отъ такого существа съ его горемъ и любовію, молодой безумецъ съ сосредоточеннымъ упрямствомъ продолжалъ просиживать ночи надъ составленіемъ жалкихъ, лихорадочныхъ произведеній. О результатѣ его трудовъ легко догадаться: произведенія, задуманныя съ невѣроятнымъ усиліемъ, выполненныя подъ гнетомъ расположенія духа, близкаго къ мономаніи, не могли удовлетворять самолюбиваго юноши. Онъ прочитывалъ ихъ съ сосредоточенною злобою, уничтожалъ ихъ съ нѣкоторымъ наслажденіемъ, и снова принимался за работу, проклиная свое воспитаніе, свою жизнь, бѣдную опытомъ и познаніемъ людей, товарищей-литераторовъ, которыхъ творенія пользовались успѣхомъ. Въ одномъ только не хотѣлъ онъ дознаться: въ слабости собственныхъ силъ; на одно только существо онъ не имѣлъ духа излить свою жолчь и негодованіе: на Шарлотту, которой составлялъ онъ несчастіе, но которую любилъ выше всего на свѣтѣ.
Не покидая своего мужа и на одну минуту, съ полною готовностью раздѣляя его невольное заточеніе, Шарлотта не довольствовалась однимъ утѣшеніемъ бѣднаго страдальца. Заботливость ея простиралась дальше: замѣтивъ, что Гейнриху улыбается мысль о путешествіи и разлукѣ съ Берлиномъ, она тотчасъ же выискала средства осуществить эту мысль. Она вела переписку съ замѣчательными лицами во многихъ столицахъ Европы, и между прочимъ отъ одного изъ своихъ родственниковъ, бывшаго тогда въ Петербургѣ, не разъ получала приглашеніе пріѣхать съ мужемъ погостить въ нашей столицѣ. Письма ея къ этому родственнику были также милы и откровенны, какъ и все ею написанное. Въ одномъ изъ нихъ, говоря о постоянномъ раздраженіи, въ которое повергаютъ Гейнриха его монотонныя служебныя занятія, она выразилась такъ: "Вамъ понятно, что въ моей головѣ часто мелькаетъ мысль о разводѣ съ мужемъ; еще недавно я была вполнѣ убѣждена, что ему слѣдуетъ итти къ своему назначенію безъ всякихъ супружескихъ заботъ, безъ всякихъ хлопотъ и мелочей, неразлучныхъ съ супружескою жизнію, и даже теперь еще такъ думаю -- но что же дѣлать, если мы такъ влюблены другъ въ друга! Долго эта мысль меня мучила, но я успѣла придумать мѣру, которая меня успокоила. Я пріучилась такъ располагать нашими доходами, что могу вести хозяйство съ самыми ничтожными средствами и если понадобится, то съумѣю сохранить ихъ еще болѣе. Такимъ образомъ Гейнрихъ не зависитъ ни отъ кого: онъ все равно, что одинокій человѣкъ, и я дышу спокойнѣе, потому-что не стѣсняю его нисколько". Въ отвѣтъ на одно изъ такихъ писемъ, Шарлотта получила самое дружеское, самое настоятельное приглашеніе явиться въ Петербургъ и поселиться въ немъ, на сколько времени ей и мужу ея, вздумается.
Весною 1833 года, супруги переѣхали въ нашу столицу, гдѣ и встрѣтили самый радушный пріемъ отъ богатаго семейства своихъ родственниковъ. Имъ отведено было роскошное помѣщеніе, и всѣ удовольствія Петербурга были къ ихъ услугамъ. Гейнриху доставленъ былъ случай съѣздить на югъ Россіи, гдѣ онъ, изучая азіатскія племена, по словамъ знатоковъ дѣла, оказалъ замѣчательныя способности оріенталиста. Охота, съ которою предавался онъ своимъ ученымъ изысканіямъ, и успѣхи его въ этомъ родѣ занятій доставили Шарлоттѣ нѣсколько мѣсяцевъ неописаннаго счастія; она не скрывала своей радости, при видѣ, что мужъ ея бросилъ поэзію и находить отраду въ наукѣ. Давно уже, несмотря на свою снисходительность, перестала она вѣрить въ поэтическое призваніе Гейнриха, и въ одномъ изъ своихъ писемъ, говоря о какомъ-то плохомъ поэтѣ и великомъ туристѣ, женатомъ на хорошенькой женщинѣ, она замѣчаетъ съ своей наивною насмѣшливостью, что "если кому не далась поэзія въ улыбкѣ любимой женщины, тотъ напрасно будетъ бѣгать по свѣту за сюжетомъ для поэмъ и романовъ".
Тѣмъ отраднѣе было Шарлоттѣ встрѣтить своего Гейнриха по возвращеніи его изъ поѣздки на югъ Россіи. Здоровье его, разстроенное эксцентрическою жизнью въ Берлинѣ, быстро возстановилось вслѣдствіе путешествія и спокойной жизни. Подъ вліяніемъ новыхъ ощущеній, характеръ Гейнриха потерялъ всю свою угрюмость, и онъ снова сдѣлался веселымъ, добродушнымъ и немного восторженнымъ студентомъ, завоевавшимъ въ Лейпцигѣ сердце прекрасной обитательницы Саксоніи, гдѣ, по сливамъ нѣмецкой пѣсни, "растутъ хорошенькія дѣвушки". Простившись со своими добрыми родственниками, оставивъ послѣ себя самое свѣтлое воспоминаніе въ одномъ изъ петербургскихъ кружковъ, Генирихъ и Шарлотта, веселые, здоровые и счастливые, снова явились въ Берлинѣ. Старые ихъ пріятели встрѣтили молодыхъ людей съ удвоенною ласкою, съ удвоеннымъ вниманіемъ.
Съ ревностью и охотою предался Гейприхъ своимъ ученымъ трудамъ; по-видимому для него настала наконецъ пора умственной зрѣлости, и безумная погоня за поэзіею уже не могла возратиться болѣе; но это только казалось съ перваго разу. Дѣятельность и рвеніе, на которыя Шарлотта смотрѣла какъ на залогъ ученыхъ подвиговъ своего мужа, составляли только одну изъ особенностей его необузданной натуры, потерпѣвшей пораженіе на одномъ пунктѣ и съ отчаянія кинувшейся на новую дѣятельность. За первыми успѣхами тотчасъ же послѣдовало охлажденіе, и Гейнрихъ мало-по-малу началъ сѣтовать на науку, также, какъ передъ тѣмъ сѣтовалъ на занятія по службѣ. Восточные языки показались ему занятіемъ недостойнымъ человѣка, который осьмнадцати лѣтъ отъ роду обѣщалъ быть великимъ поэтомъ, и котораго юношескія стихотворенія съ жадностью читались дѣвушками его родины. Съ такими понятіями немудрено было воротиться къ старымъ причудамъ.
Безтолковыя и болѣзненныя мысли съ новою силою начали бушевать въ головѣ Гейнриха. Ему показалось, что цѣлый свѣтъ въ заговорѣ противъ его таланта; ему стало ясно, что его склонили къ изученію восточныхъ языковъ только затѣмъ, чтобъ на вѣчныя времена отклонить отъ дороги, избранной его геніемъ. Заботливость и развлеченія, которыми окружали его люди, преданные Шарлоттѣ, казались ему горькою насмѣшкою или, что еще хуже, обдуманною системою вредить его дѣятельности. Когда Шарлотта съ улыбкою освѣдомлялась о его трудахъ и шутя подстрекала его усердіе, онъ готовъ былъ подумать, что и она даже изъ литературной ревности страшится его успѣховъ въ области поэзіи. При этомъ помышленіи, душа его рвалась и кровь болѣзненно волновалась, но Провидѣніе охранило его отъ послѣдняго припадка безумія: онъ не въ-силахъ былъ негодовать на любимую подругу и черныя подозрѣнія распадались при одномъ ея взглядѣ. Наконецъ онъ вообразилъ себѣ, что совершенное отдаленіе отъ свѣта, одиночество, невозмущаемое ни малѣйшею заботою, тишина пустыни или монастыря могутъ одни принести ему то, что цѣнилъ онъ выше всего на свѣтѣ, а именно вдохновеніе. Эта несчастная мысль овладѣла имъ совершенно и въ нѣсколько недѣль развила въ немъ ипохондрію, близкую къ помѣшательству. Посреди припадковъ безсознательнаго, френетическаго бѣшенства, начали показываться въ Гейнрихѣ первые симптомы страшнѣйшей изъ моральныхъ болѣзней, недуга, передъ которымъ самое сумасшествіе кажется излечимымъ и легкимъ,-- недуга, называемаго апатіей.