Шарлотта поняла, что болѣзнь Гейнриха слѣдовало скрывать, по возможности, ото всѣхъ, кто его зналъ. Вѣчно рѣшительная и готовая на всѣ жертвы, она во все продолженіе первыхъ припадковъ была нянькою, докторомъ и прислужницей своего мужа; видя, что развлеченіями ему не пособишь, Шарлотта предприняла еще одно средство леченія, состоявшее въ томъ, что малѣйшая прихогь Гейнриха безпрекословно исполнялась въ ту же минуту.
Двери ихъ квартиры заперты были постоянно, вся прислуга отпущена, мертвая тишина комнатъ нарушалась только щелканьемъ маятника, живая и дѣятельная Шарлотта сидѣла по часамъ въ своемъ уголку, притаивъ дыханіе и не спуская глазъ съ своего друга. Желанія Гейнриха были исполнены: посреди многолюдной столицы Пруссіи онъ сыскалъ себѣ Ѳиваиду, пустыню, разгульное поле для своего творческаго воображенія!
Ему стало легче: ожесточеніе, апатія, черныя мысли пропали; полный гордаго довѣрія къ своимъ силамъ, онъ не хотѣлъ долечиваться и съ постели перешелъ къ письменному столу....
Опять возобновились прежнія сцены, прежній лихорадочный трудъ, начатый съ восторгомъ и уничтожаемый съ яростью, переходы отъ дѣятельности къ изнуренію и апатіи, опять возобновилась исторія прежняго затворничества, но теперь она была въ нѣсколько разъ ужаснѣе. Но во столько же разъ выше и благороднѣе явилась Шарлотта. Весь этотъ страшный мѣсяцъ Гейнрихъ не могъ засыпать иначе, какъ на ея колѣняхъ; его измученные глаза отдыхали только глядя на черные глаза Шарлотты; въ минуту злѣйшихъ порывовъ отчаянія онъ чувствовалъ, что прекрасныя руки схватывали его шею и голова клонилась на грудь обожаемой женщины; музыка и знакомое пѣніе по-временамъ разгоняли уныніе его души. Одинъ Богъ видѣлъ и оцѣнялъ подвиги молодой женщины въ этотъ длинный мѣсяцъ, одинъ Богъ зналъ то, что происходило въ эти дни между двумя супругами.
Черезъ мѣсяцъ ослабѣли физическія силы Шарлотты; духъ ея не упалъ, но у ней уже не было средствъ бороться долѣе....
Друзья Гейнриха и обожатели Шарлотты начали догадываться о положеніи юной героини: въ одинъ прекрасный день, не страшась навлечь на себя ихъ неудовольствіе, они вторгнулись въ запертую квартиру и нашли Гейнриха надъ своими стихами, въ жестокомъ припадкѣ нервнаго разстройства. Шарлотта, блѣдная и слабая, казалась тѣнью прежней красавицы; лихорадка и мучительная тоска разрушили ея организмъ, но не могли ни на минуту одолѣть ея бодрости. Она встрѣтила посѣтителей съ радостью: сознавая вредъ такой жизни, она давно уже собиралась обратиться къ нимъ за совѣтомъ, но боялась хотя на минуту покинуть свое наблюденіе за Гейнрихомъ.
Тутъ же составился маленькій дружескій совѣтъ, вслѣдствіе котораго предписано было обоимъ супругамъ ѣхать въ Киссингенъ для леченія тамошними водами, несмотря на позднее время года. Таковъ былъ превосходный организмъ Шарлотты, что послѣ нѣсколькихъ недѣль тщательнаго леченія здоровье ея, по-видимому совершенно разрушенное, поправилось съ необыкновенною скоростью, и она сдѣлалась еще прекраснѣе. Снова бодрая и веселая, снова твердая и готовая на новыя жертвы, она неумолимо ухаживала за Гейнрихомъ, который въ свою очередь получилъ облегченіе, но безъ всякихъ рѣшительныхъ результатовъ, а съ прибытіемъ въ Берлинъ почувствовалъ себя хуже прежняго. Болѣзнь его утратила характеръ обыкновенныхъ недуговъ и перешла въ чистую апатію.
Въ это время (ноябрь 183І года) близкіе къ ней люди начали примѣчать въ Шарлоттѣ замѣчательное нравственное превращеніе. Она была несравненно спокойнѣе прежняго; но въ поступкахъ ея примѣтна была какая-то разсѣянность; она чаще задумывалась и часто говорила, что время ея мечтательнаго дѣтства воротилось снова. Она была вполнѣ убѣждена, что болѣзнь Гейнриха скоро будетъ излечена, но въ замѣнъ того о себѣ говорила иногда какъ о женщинѣ, уже приготовившейся къ смерти. Одинъ разъ, когда разговоръ шелъ о необходимости полной откровенности между близкими людьми, и Гейнрихъ, обыкновенно молчаливый при другихъ, съ жаромъ поддерживалъ необходимость такой откровенности, она сказала: "ты очень хорошо знаешь, что моя душа всегда для тебя открыта, а между чѣмъ у меня есть тайна, относящаяся прямо до тебя. Когда-нибудь, для своего счастія, ты узнаешь-эту тайну, а до тѣхъ поръ ты ничего не добьешься". И нѣсколько разъ послѣ того шутливымъ тономъ продолжала она говорить объ этой тайнѣ, невинно поддразнивая ребяческое любопытство мужа.
Около того же времени, въ коротенькомъ журналѣ своемъ, помѣстила она такія строки:
"Боже мой! какъ хорошъ кажется мнѣ міръ съ тѣхъ поръ, какъ я отъ него отказалась: съ точки зрѣнія моихъ теперешнихъ мыслей, онъ заключаетъ въ себѣ проницательную прелесть, какъ лучи солнца передъ самымъ закатомъ."