И эти слова, видимо относящіяся къ мужу:
-- "Надобно проходить жизнь, какъ солдатъ проходитъ поле сраженія: каждую минуту помышляя о смерти, каждую минуту къ ней приготовляясь, пока наконецъ хладнокровіе сдѣлается второю натурою. Мы не можемъ умереть разомъ; время придетъ, когда одинъ изъ насъ угаснетъ передъ глазами другого. Вѣрный и дорогой мой товарищъ! если въ этой битвѣ мнѣ назначена первая пуля -- не смущаясь и не тоскуя, иди впередъ съ удвоенною смѣлостью, удвоенною энергіей."
Ясно, что въ умѣ ЦІарлотты развивалась какая-то эксцентрическая, но высокая мысль, что она мечтала о достойномъ заключеніи своей жизни, полной возвышенныхъ подвиговъ. Какая же была эта мысль? Еслибъ ей было еще шестнадцать лѣтъ, еслибъ она дѣйствительно признавала въ Гейнрихѣ будущаго генія, которому любовь ея заграждаетъ путь къ славѣ и творчеству, въ такомъ случаѣ немудрено было бы постигнуть намѣренія Шарлотты; но мы уже видѣли, что давно-давно она положила истинную цѣну Гейнриху, а изъ всей своей дѣтской восторженной мечтательности сохранила только привязанность къ нѣкоторымъ софизмамъ, неодолимую приверженность къ одному человѣку и готовность къ самопожертвованію. Какое же намѣреніе крылось въ душѣ молодой красавицы?
Между разными остроумными системами, находившими себѣ вѣрный пріютъ и защиту въ немного парадоксальной головкѣ женщины, была одна теорія, и теорія весьма правдоподобная, о томъ, что почти всѣ душевныя болѣзни необходимо должны излечиваться чисто нравственными средствами. "Часто бываетъ достаточно -- говорила она -- одного сильнаго ощущенія, бѣды, испуга или внезапной потери, чтобъ спасти человѣка, передъ которымъ медицина признала свое безсиліе".
"Въ особенности" -- продолжала она -- "видимъ мы безпрестанно въ жизни, что великія несчастія благотворнымъ своимъ вліяніемъ спасаютъ людей, которымъ по-видимому ничего не остается кромѣ смерти. Провидѣніе посылаетъ намъ бѣды не для терзанія, а для спасенія нашего, и какъ часто, въ минуты невозвратнаго несчастія, у гроба самаго любимаго существа, облитый слезами, потрясаемый судорожными рыданіями, человѣкъ начинаетъ чувствовать въ себѣ искру новой жизни, обновленіе силъ". "Припомните" -- продолжала она, подкрѣпляя свои доводы любимыми описаніями сценъ видимой природы -- "припомните состояніе воздуха и растительности передъ грозою: что можетъ быть безотраднѣе и страшнѣе унылой картины природы въ то время, когда тучи начинаютъ низко ходить по небу, воздухъ душенъ и раздражаетъ легкія, и жаръ солнца принимаетъ какую-то особенную теплоту, похожую на жаръ, переносимый во время лихорадки? Одинъ ударъ грома, двѣ минуты дождя -- и вы не узнаете прежняго грустнаго пейзажа, не надышетесь освѣженнымъ воздухомъ"....
Все это было чрезвычайно умно, мило и почти справедливо, но изъ теоріи, переходя къ практикѣ, становилось не безопаснымъ. Шарлотта не умѣла увлекаться вполовину и въ свѣтской гостиной съ жаромъ поддерживала парадоксы, отъ которыхъ бы отступилась въ тишинѣ своей спальни. Во всѣ времена и во всѣхъ обществахъ, только одни мужчины обладали и обладаютъ незавиднымъ искусствомъ развивать, съ цѣлью противорѣчія и щегольства своими способностями, мнѣнія и теоріи, отъ которыхъ черезъ минуту сами бываютъ готовы отступиться безъ всякаго сожалѣнія. Bah! il fallait dire quelque chose! надобно же было что-нибудь сказать! вотъ обыкновенный отвѣтъ свѣтскаго любителя парадоксовъ тому, кто захочетъ допытаться его истинныхъ убѣжденій. Съ женщинами не то: для женщины внутренній ея міръ есть святилище, котораго тайны никогда не принесутся въ жертву пустымъ интересамъ...
По всей вѣроятности, выказывая свои сокровеннѣйшія убѣжденія, Шарлотта не имѣла въ виду, что скоро придетъ время показать ихъ примѣненіе; но всѣ обстоятельства ея жизни неминуемо влекли ее къ этой точкѣ, и великій кризисъ приближался. Ипохондрія и апатія Гейнриха, возрастая съ каждымъ днемъ, достигли наконецъ той степени, съ которой уже нельзя было имъ ни увеличиваться, ни уменьшаться. Вся энергія, все достоинство мужчины его покинули: какъ жалкій ребенокъ, по цѣлымъ днямъ онъ предавался тоскѣ или капризамъ, то плакалъ и жаловался на судьбу, на людей и на жизнь, то сердился и досадовалъ, предаваясь необузданной вспыльчивости. Доктора давно уже признали невозможность облегчить его положеніе: немудрено, что они дали почувствовать необходимость какого-нибудь жестокаго, радикальнаго переворота, какъ единственнаго средства пособить больному, и въ-самомъ-дѣлѣ, если къ кому-нибудь съ полнымъ правдоподобіемъ могла примѣниться шарлотина теорія о необходимости цѣлебнаго несчастія, такъ она должна была примѣниться къ особѣ Гейнриха.
Такъ думала Шарлотта, и, при ея понятіяхъ, она не могла думать иначе. Всѣ средства были испытаны, силы ея были истощены безъ малѣйшей пользы для больного. Восемь лѣтъ -- не восемь недѣль и не восемь мѣсяцевъ -- восемь лѣтъ она боролась и страдала, восемь лѣтъ закрывала она своею грудью существованіе милаго ей человѣка, и эти восемь лѣтъ не принесли съ собою никакого благотворнаго результата. Ей предстояло два пути, двѣ роли: быть безплодной затворницей или смѣлою героинею, безполезною сидѣлкою у постели мужа или его медикомъ. Какъ полководецъ, защищающій свою родину противъ вторженія превосходнаго въ силахъ непріятеля, она могла отступать шагъ за шагомъ, уклоняясь отъ битвы и глядя на раззореніе родного края, или, собравши всѣ свои силы, ринуться на рѣшительный бой, лечь костьми и завоевать побѣду.
Въ одномъ изъ римскихъ историковъ {Тит. Лив. Книга II, § 48, 49 и слѣд.} встрѣчаемъ мы разсказъ, неизъяснимо прекрасный по изложенію и смыслу, который въ немъ заключается. Дѣло происходитъ въ первые годы республики: Римъ борется съ воинственными сосѣдями, внутри города бушуютъ распри и безпорядки. Недовольный народъ отказывается браться за оружіе, хищные обитатели Веи, понимая слабость своей вѣчной соперницы, вторгаются въ римскую территорію. Въ сенатѣ говорятъ о томъ, чтобы запереть городскія ворота и готовиться къ осадѣ,-- послѣднее дѣло для желѣзнаго римлянина! Въ это время старый консулъ Фабій объявляетъ сенату, что онъ готовъ одинъ съ сыновьями и всѣми родственниками, всѣмъ племенемъ, носящимъ имя Фабіевъ, итти на встрѣчу ожесточеннаго непріятеля. Сенатъ даетъ ему согласіе, и старый воинъ удаляется домой при восторженныхъ крикахъ народа.
На-утро, глаза семейства Фабіевъ, облаченный въ блестящую хламиду полководца, во всемъ оружіи сталъ у воротъ своего дома. Все племя, вооруженное и выровненное, стало передъ нимъ и, по данному знаку, распустило свои знамена. Триста шесть воиновъ, триста шесть патриціевъ, достойныхъ засѣдать въ сенатѣ и начальствовать легіонами, составляли это ополченіе, объявившее войну цѣлому народу. Проходя мимо Капитолія, Фабіи въ послѣдній разъ помолились богамъ своей родины и вышли изъ города. Оказавъ чудеса мужества, оттолкнувъ далеко отъ Рима своихъ непріятелей, все племя погибло послѣ отчаянной битвы, и только одинъ ребенокъ, будущая слава родины, спасся отъ общей участи.