Это великое самоубійство цѣлаго племени давно уже причислено {Нибуромъ и Макоулеемъ.} къ разряду поэтическихъ легендъ; но въ девятнадцатомъ столѣтіи слабая женщина, одна и безъ всякаго другого двигателя кромѣ фанатической преданности къ несчастному, но любимому человѣку, совершила подвигъ, однородный съ подвигомъ, которому мы изумляемся въ баснословномъ разсказѣ древняго Рима. Только, по моему мнѣнію, величественныя преданія о геройскомъ самопожертвованіи древнихъ героевъ не могутъ произвести на душу впечатлѣнія, производимаго самопожертвованіемъ молодой женщины, которая и тоскуетъ и колеблется и жалѣетъ о жизни, но все-таки готовится на свою жертву.
Предпріятіе, о которомъ помышляла Шарлотта, стоило ей многихъ терзаній и безсонныхъ ночей; она боялась подходить къ своей постели, потому-что въ тишинѣ ночной печальныя мысли не давали ей покоя, и голосъ природы вопіялъ съ неукротимою энергіею. Да и какъ было ей не тосковать, можно ли было ей отвращать слухъ отъ этого голоса? Ей было двадцать семь лѣтъ отъ роду; она любила своего страдальца мужа; она была хороша собою, страстно любила искусства, окружена любовью и общимъ участіемъ. Надо было проститься со всѣмъ этимъ, надо было пріучить себя къ мысли о ранней могилѣ. Чѣмъ больше думала Шарлотта о положеніи Гейнриха, тѣмъ болѣе убѣждалась она, что ея смерть одна можетъ возбудить его къ жизни.
Такъ, страшное несчастіе должно было одолѣть его апатію; но отчего же несчастіе это должно было заключаться въ смерти Шарлотты? Безъ всякаго сомнѣнія, подобная мысль не разъ мелькала въ умѣ Шарлотты, слишкомъ привязанной къ жизни, слишкомъ убѣжденной въ своемъ призваніи быть подпорою несчастливца. Но въ томъ же и заключался неумолимый fatum ея положенія; вся жизнь, всѣ страсти отчаянно больного субъекта заключались въ одной особѣ Шарлотты; ко всему остальному міру онъ былъ тупъ и нечувствителенъ. Половина Германіи могла исчезнуть съ лица земли, всѣ жители Берлина, всѣ друзья и покровители Гейнриха могли погибнуть передъ его глазами, не одолѣвъ его апатіи, не возбудивъ его сочувствія. Сердце бѣднаго больного билось только для одного существа во всемъ мірѣ, несчастіе могло подкрасться къ Гейнриху только по одной, понятной дорогѣ. Поэтому Шарлотта сознавала себя обреченною на гибель. Чтобъ операція получила удачный исходъ, слѣдуетъ смѣло вонзить ножъ въ часть тѣла, еще свободную отъ гангрены; еслижь, изъ состраданія къ больному, докторъ начнетъ оперировать по помертвѣлому уже мѣсту,-- зараза, которой путь не пресѣченъ какъ слѣдуетъ, поднимется выше и выше, неизбѣжная и неизлечимая.
Сознавая справедливость этого заключенія, Шарлотта тѣмъ не менѣе выискивала всѣ средства облегчить положеніе мужа, въ послѣдній разъ, расточая передъ нимъ сокровища своей души, ласки, утѣшенія и увѣщанія. Зима подошла, дни были коротки и темны. Гейнрихъ упорно отказывался выходить изъ дому; онъ не могъ сдѣлать ни малѣйшаго усилія въ свою пользу. Еще разъ наши супруги просидѣли нѣсколько дней и ночей съ глазу на глазъ, еще разъ Шарлотта попыталась пустить въ дѣло очарованіе, которымъ обладала,-- все было напрасно: Гейнрихъ не могъ ни думать, ни чувствовать, ни работать. Будто пораженные чарами злого волшебника, эти два молодыхъ существа, съ печатью ума и красоты на истощенныхъ лицахъ,-- по цѣлымъ днямъ сидѣли другъ противъ друга, изрѣдка мѣняясь грустнымъ взглядомъ и безотрадными словами. Всякій день Шарлотта болѣе и болѣе убѣждалась, что одно только средство могло спасти, и что средство это могло быть куплено только пѣною ея жизни. Въ замѣнъ того, она не сохмнѣвалась въ успѣхѣ своей неслыханной мѣры. Жалкій боецъ при встрѣчѣ съ ежедневными несчастіями, Гейнрихъ, послѣ страшнаго потрясенія, необходимо долженъ былъ нравственно воскреснуть къ новой жизни и новой дѣятельности. Надобно было поколебать сердце мужчины, сердце, надъ которымъ безполезно прошелъ цѣлый строй несчастій: бѣдность, холодность свѣта, обманутое славолюбіе, страданія любимаго существа! Увлекаясь софизмами, свободно врывавшимися въ ея истощенную страданіями душу, молодая женщина радовалась горячей любви, которая не слабѣла, горѣла еще въ сердцѣ ея Гейнриха, расчитывая на любовь эту, какъ на лучшую сообщницу задуманнаго ею плана.
18 декабря, ночью, услышавъ голосъ своего мужа, Шарлотта подошла къ его постели. Гейнрихъ метался во снѣ, произнося ея имя: невыразимое страданіе написано было на его блѣдномъ лицѣ. Молодая женщина собиралась тутъ же разбудить его; но въ ту минуту, какъ она протянула руку, мужъ глубоко вздохнулъ, и тихое спокойствіе замѣнило на лицѣ его прежній ужасъ. Онъ сталъ дышать легче и спокойнѣе, черезъ минуту онъ улыбнулся, сонъ его былъ легокъ и тихъ; не спуская съ него глязъ, не отходя отъ постели, Шарлотта радостно глядѣла на минутную перемѣну. Когда мужъ проснулся, она тотчасъ же захотѣла узнать, по какой причинѣ онъ упоминалъ ея имя посреди своихъ отчаянныхъ стенаній. Подъ вліяніемъ пріятнаго пробужденія, Гейнрихъ разсказалъ ей свой сонъ: ему казалось, что подъ самыми окнами дома течетъ широкая, свѣтлая рѣка, и что оба они съ Шарлоттою стояли подъ окномъ, глядя на лазоревыя волны, и что будто она, посмотрѣвъ на мужа еще одинъ разъ, выпрыгнула изъ окна и исчезла въ водѣ. Сдѣлавъ отчаянный прыжокъ, Гейнрихъ кинулся за нею и долго нырялъ и бился въ водѣ, произнося любимое имя. Всѣ усилія были безполезны. Одинокій, избитый волнами, выкинутъ былъ онъ ими на какой-то пустой берегъ. Но въ ту самую минуту, когда ноги его коснулись земли и онъ со страхомъ оглядѣлся вокругъ себя, какое-то неизъяснимо сладкое чувство наполнило всю его душу.... На этомъ мѣстѣ Гейнрихъ прекратилъ свой разсказъ, будто стыдясь анализировать высказанное уже ощущеніе {Исторія этого сна, до такой степени отзывающаяся сверхъестественнымъ, принуждаетъ насъ сказать, что она заимствована изъ журнала Quarterly Review 1844 года, въ которомъ помѣщено нѣсколько подробностей о жизни и сочинеліяхъ Шарлотты Ш--цъ. Особа, сообщившая намъ трогательный разсказъ, который представляется читателямъ, не могла знать этихъ подробностей.}. Шарлотта грустно улыбнулась и не хотѣла больше распрашивать. "Есть вещи, сказала она задумчиво, которымъ достаточно вѣрить для того, чтобъ онѣ совершились дѣйствительно ". Съ этого дня внутренняя борьба была окончена, колебанія и надежды исчезли; одинъ фанатизмъ овладѣлъ душою юной женщины. Приведенныя нами слова были послѣднею мыслью мусульманина, готовящагося погибнуть въ неровной битвѣ съ невѣрными.
Кинжалъ, подаренный Шарлоттою мужу въ первые дни ихъ брака, постоянно висѣлъ на стѣнѣ въ кабинетѣ Гейнриха. Шарлотта сняла его съ гвоздя, попробовала остріе и стала такъ глядѣть на него, что мужъ хотѣлъ отнять у ней оружіе.
-- Полно, сказала она съ маленькимъ нетерпѣніемъ: -- не ребенокъ же я и не обрѣжусь острою игрушкою.
Пользуясь разсѣянностью мужа, она удержала кинжалъ и носила его постоянно при себѣ.
За нѣсколько дней до Рождества Христова, Шарлотта начала чаще выѣзжать въ свѣтъ и принимать у себя гостей. Домъ ея былъ открытъ только для лучшихъ пріятелей; но ихъ было такъ много, что каждый день являлись къ ней новыя лица. По прежнему, она была мила и очаровательна въ обращеніи; но заботливые друзья не могли не замѣтить особенной, нѣжной ласки, съ которою при прощаніи она провожала каждаго изъ нихъ до порога прихожей. Чувства ея просились наружу при разставаньи съ людьми, отъ которыхъ всю свою жизнь видѣла она только безкорыстную пріязнь и нѣжное сочувствіе къ своимъ интересамъ. Наканунѣ Рождества, по случаю праздника, съ особенными обрядами встрѣчаемаго въ каждомъ германскомъ семействѣ, Шарлотту въ послѣдній разъ видѣли въ свѣтѣ, на дѣтскомъ вечерѣ у одного изъ ея ближайшихъ друзей. Блѣдность ея лица сначала обратила на себя заботливое вниманіе хозяевъ; но, замѣтивъ ея веселость и живой разговоръ, они прекратили свои распросы. "Никогда" -- разсказываетъ одинъ изъ бывшихъ тамъ же собесѣдниковъ -- "никогда я еще не видалъ прекрасной Шарлотты въ такомъ блескѣ очарованія и граціи, какъ въ этотъ вечеръ. Она знала, что видитъ насъ въ послѣдній разъ, и будто старалась вконецъ увлечь насъ своимъ разговоромъ и прелестью каждаго движенія. Глаза ея блистали тихимъ, матовымъ, немного лихорадочнымъ огнемъ. Она очень любила дѣтей, и всѣ дѣти, участвовавшія въ праздникѣ, были отъ нея безъ ума. Когда имъ розданы были игрушки, она оставила нашъ кружокъ и сѣла около дѣтей,-- въ одну минуту они осадили ее со всѣхъ сторонъ. Ребятишки взлѣзли къ ней на колѣни, самыя маленькія усѣлись на ея плечахъ; какъ пчелы къ цвѣтку, они лѣзли къ губамъ Шарлотты, закидывали ея голову назадъ и играли ея уборомъ. Хозяйка дала намъ знакъ глазами, и мы, прекративъ разговоръ, въ молчаніи глядѣли на прелестную картину, пока наконецъ госпожа Ш--цъ, изумленная нашимъ безмолвіемъ, тихо засмѣялась и шутя отогнала на почтительную дистанцію своихъ миніатюрныхъ поклонниковъ.
17/29 декабря день былъ холодный и мрачный. Гейнрихъ, находившійся подъ вліяніемъ изнурительной лихорадки, цѣлый день упорно отказывался отъ пищи; всѣ старанія Шарлотты и просьбы ея по этому случаю остались безполезными. Обѣдъ продолжался нѣсколько минутъ, потому-что и Шарлотта не могла ничего ѣсть. За обѣдомъ принесли имъ пригласительные билеты на концертъ г. Риса, и, противъ ожиданія, приглашеніе было принято. Уставши отъ частыхъ выѣздовъ въ послѣдніе дни, Шарлотта задумчиво сидѣла у стола до шести часовъ, потомъ она легла на диванъ и упросила мужа ѣхать въ концертъ безъ нея, выставляя ему необходимость разсѣянія и поддержки связей. Убѣжденный ея доводами, Гейнрихъ въ послѣдній разъ поцаловалъ жену и вышелъ изъ дома. Тогда Шарлотта встала съ дивана, позвала единственную свою прислужницу, спокойнымъ и ровнымъ голосомъ дала ей нѣсколько порученій по хозяйству и, отпустивъ ее, осталась одна.