Въ настоящее время, разсматривая г. Майкова, какъ поэта-мыслителя, мы очень хорошо видимъ его заслуги и совершенства. Мы сознаемъ вполнѣ, до какой степени разширилъ онъ область ему принадлежащую, къ какимъ изящнымъ произведеніямъ привело его, напримѣръ, изученіе исторіи -- ("Три Смерти, "Савонарола"), какими утѣшительными результатами обозначилось его долговременное изученіе поэтовъ, подобныхъ Данту, Гейне. Но то, что видимъ мы въ настоящемъ, не сразу далось поэту нашему. Чтобъ вполнѣ начертать себѣ прямой путь, надобно весьма близко, и даже иногда черезъ собственный опытъ, ознакомиться съ ложными путями,-- хотя бы для того, чтобъ понять всю ихъ ложность. Пути, но которымъ г. Майковъ шолъ къ своему настоящему развитію, по всегда могли назваться настоящими путями, но онъ шолъ по нимъ, не роняй своего достоинства, шолъ твердо и честно, выполняя свое дѣло и послѣдствія сто предоставляя судьбѣ. Такъ трудолюбивый земледѣлецъ, улучивъ свободный часъ, усердно размахиваетъ заглохшее поле, которое, быть можетъ, и однимъ лишнимъ зерномъ не воздастъ за усилія труженика. И г. Аполлонъ Майковъ, подобно предпріимчивому земледѣльцу, трудился въ потѣ лица надъ неблагодарною ночною, и, благодаря Бога, трудился не напрасно. Исторіи этого труда мы должны коснуться, хотя вскользь, несмотря на то, что въ двухъ томахъ стихотвореній, находящихся передъ нами, мы не находимъ почти ничего, относящагося къ сейчасъ указанной порѣ Майковской дѣятельности.
Въ наше время всякому читателю извѣстно, какого рода теоріи и увлеченія господствовали въ нашей литературѣ за время сороковыхъ годовъ. Критика, направленная временными, весьма полезными, но довольно безплодными для литературы соображеніями, да сверхъ того поощренная примѣромъ французскихъ и германскихъ цѣнителей, видимо клонилась къ общественному дидактизму, къ отрицанію законовъ чистаго искусства. Первые писатели русскіе, по молодости, пылкости и, что всего важнѣе, но отсутствію самостоятельности въ воззрѣніи на свое дѣло, или смѣло поднимали знамя временнаго поученія, или робко хранили про себя свои независимыя теоріи, не рискуя высказаться и гордо пойти противъ моднаго заблужденія. Въ такое время поэту жить было трудно. Еще при дидактизмѣ, ясно опредѣлившемся, поэтъ можетъ изрѣдка вымолвить свое словно, изрѣдка тиснуть мѣткое стихотвореньице; но какова можетъ быть его роль въ томъ обществѣ, гдѣ самый дидактизмъ, по новизнѣ своей, высказывается однимъ смутнымъ отрицаніемъ? А дидактизмъ сороковыхъ годовъ, но своему туманному характеру и многимъ нелитературнымъ обстоятельствамъ весь вращался въ снерѣ туманнаго, неопредѣленнаго отрицанія. Писатель, отдавшій себя дѣлу общественнаго поученія, въ то время съ большимъ трудомъ могъ найти хотя малую область для дѣятельности -- для него была недоступна даже та сторона, которая въ настоящее время вдохновляетъ поэта Розенгейма и князя Кугушева, автора "Дуняши". Что могъ онъ высказать, кромѣ сумрачнаго и довольно кислаго "недовольства окружающей его средою" (стереотипное выраженіе стараго времени)? На недовольствѣ окружающею насъ средою можно построить меланхолическую повѣсть, психологическій этюдъ съ Обермановскимъ лиризмомъ,-- но что-же могъ сдѣлать изъ него поэтъ, существо котораго имѣетъ своимъ корнемъ крѣпкую дѣйствительность и моменты наслажденій жизнью? Отвративши взглядъ отъ цѣлаго общества (какъ бы велики ни были его пороки), устремляя всю свою наблюдательность на особенности мрачныя и возмущающія, поэтъ можетъ придти лишь къ двумъ выгоднымъ пунктамъ,-- то-есть или къ безплодію, или къ созданію Фантастическихъ идеаловъ. Истица эта такъ вѣрна, что не терпитъ исключеній. Незыблемая точка опоры необходима пѣвцу, и если онъ не отыщетъ ее въ дѣйствительномъ мірѣ, то, по необходимости, унесется въ міръ утопій, иногда яркихъ и поэтическихъ, но всегда почти ложныхъ. Байронъ, отрекшійся отъ интересовъ своей великой и могучей родины, не примѣтившій ея свѣтлыхъ сторонъ за временными пороками, былъ принужденъ создать себѣ цѣлый міръ не изъ живыхъ людей, но изъ небывалыхъ и призрачныхъ корсаровъ, изгнанниковъ, разочарованныхъ чародѣевъ-преступниковъ. Жоржъ Сандъ, увлеченный страстью и ставшій въ отрицательное состояніе ко всему обществу, черезъ свое увлеченіе былъ принужденъ, во что бы то ни стало, опереться на чужія теоріи, не просуществовавшія двадцати лѣтъ и рухнувшія въ прахъ при общемъ смѣхѣ. Всѣ эти явленія намъ теперь ясны, какъ день, но не то было съ ними въ сороковыхъ годахъ, въ эпоху надеждъ, смутныхъ стремленій, законнаго протеста противъ окружавшей насъ тьмы, и великодушной. хотя ребяческой, погони за новѣйшими изъ идеаловъ. Г. Майковъ увлекся общимъ направленіемъ словесности, за одно съ благонамѣреннѣйшими и даровитѣй шили изъ своихъ товарищей; плодомъ увлеченія этого вышло довольно большое количество произведеній, изъ которыхъ лишь два или три удостоились чести быть помѣщонными въ настоящемъ собраніи его стихотвореній. Къ названной нами порѣ, между 1844 и 1850 годами, относятся, между прочимъ, поэма "Двѣ Судьбы" и отрывокъ "Барышнѣ".
Не намъ приходится осуждать поэтовъ за излишнюю разборчивость въ выборѣ стихотвореній для печати, но, не смотря на то, мы отъ души жалѣемъ, что поэма "Двѣ Судьбы" не вошла въ полное собраніе трудовъ г. Майкова. Мы очень хорошо знаемъ, что это произведеніе, когда-то восхваляемое дидактиками, грѣшитъ и неопредѣленностью замысла, и ошибками въ постройкѣ, но знаемъ и то, что нѣкоторыя подробности поэмы выполнены блистательно. Еслибъ въ ней даже не имѣлось картинъ, отчасти выкупающихъ грѣхи цѣлаго,-- поэма "Двѣ Судьбы" все-таки не можетъ принадлежать къ числу дѣлъ, которыхъ надо стыдиться. Не для угоды вѣтреной критикѣ, не изъ преходящей моды нашъ поэтъ кинулся въ анти-поэтическую область,-- онъ вступилъ въ нее съ сердцемъ, полнымъ надеждъ, съ жаднымъ взглядомъ, съ честными помыслами. Въ отрицаніи видѣлъ онъ не одну пустую брань или успѣхъ скандала (какъ, къ сожалѣнію, дѣлаютъ многіе) -- онъ всей душой своей понадѣялся на дѣло отрицанія и ждалъ отъ него невозможной поэзіи также искренно, какъ иной труженикъ-земледѣлецъ ждетъ обильной жатвы отъ истощеннаго ноля. Если разсчетъ оказался невѣрнымъ, то самый опытъ не прошолъ даромъ. Не смотря на поощренія цѣнителей, не смотря на временныя требованія публики, не смотря, на то, что въ концѣ сороковыхъ годовъ всякое слово (даже полуслово) отрицанія казалось чѣмъ-то плѣнительнымъ и смѣлымъ, нашъ поэтъ повѣрилъ своему собственному опыту болѣе чѣмъ современной прихоти. Напрасно ему говорили, что безплодное поле только кажется безплоднымъ,-- онъ хорошо и по опыту зналъ, что изъ камня хлѣба не добудешь. Напрасно цѣнители искренно восхищались тенденціей его поэмы,-- Майковъ узналъ, что благонамѣренная тенденція но есть еще вдохновенное слово, и что отъ отрицанія той или другой среды до малѣйшаго поэтическаго образа разстояніе безконечно. Дидактика соціальная, смутная, дидактика, построенная на невозможныхъ скачкахъ и вяломъ отрицаніи, была извѣдана поэтомъ, и ея мертвенная сторона раскрылась передъ нимъ во всей своей ужасающей наготѣ. Путемъ труда и опыта, онъ понялъ, что искусство при всѣхъ своихъ неземныхъ особенностяхъ, должно имѣть свой корень въ прочной дѣятельности, никакъ не въ неопредѣленныхъ порывахъ души, какъ бы чисты и благонамѣренны ни были эти порывы. Онъ уразумѣлъ всѣмъ сердцемъ, что въ дѣлѣ вдохновенія все неясное, несформулированное и новые казавшееся въ самой жизни, тоже что песчаный грунтъ, въ которомъ глохнетъ всякое растеніе, глохнетъ безъ плода и даже безъ цвѣта.
Патріотическо-дидактическая дѣятельность г. Майкова,-- дѣятельность, когда-то такъ сильно осуждаемая, была прямымъ плодомъ того соціально-дидактическаго настроенія, которое разрѣшилось поэмой, сейчасъ нами указанной. Поэтъ, задумавшій искать себѣ вдохновенія въ мірѣ временныхъ и преходящихъ интересовъ общества, можетъ понимать свою задачу двояко, то-есть искренно или неискренно. Если онъ разумѣетъ ее неискренно, т. е. въ дидактизмѣ своемъ придерживается моды и льститъ минутнымъ требованіямъ умниковъ, то ему ничего не стоитъ и распрощаться съ общественнымъ поученіемъ, чуть оно не дастъ ему ожидаемыхъ успѣховъ. Но при искренности воззрѣнія, при дѣйствительномъ и нелицемѣрномъ стремленіи сливать свою поэзію съ дѣлами государства и общества, развязка приходитъ не съ такой непринужденностью. Современное поученіе имѣетъ много сторонъ, много путей, изъ которыхъ иные могутъ показаться истинными даже послѣ того, какъ другіе обманули и привели къ неудачѣ. Тамъ, гдѣ мудрецы заблуждаются, можетъ быть правою масса съ ея инстинктами; гдѣ сбиваются съ толку книжные люди,-- дѣти и юноши въ своей непосредственности пропилятъ истину. Въ концѣ сороковыхъ годовъ г. Майковъ вполнѣ понялъ, что прежніе его учители ошибались. Онъ увидѣлъ, что ихъ туманные и не перешедшіе въ законную формулу протесты имѣютъ лишь слабый отголосокъ во всемъ обществѣ, но, увидавъ это, еще не потерялъ вѣры въ дѣло общественнаго поученія. Въ этомъ отношеніи онъ поступилъ стойко, и не счелъ всей кампаніи пропавшею послѣ перваго сраженія. Сверхъ того было еще одно важное обстоятельство, удержавшее нашего поэта на временно-поучительномъ пути, имъ избранномъ: въ политическомъ мірѣ происходило событіе новое и поразительное для всего молодого поколѣнія, родившагося и воспитавшагося посреди тишины и внѣшняго спокойствія,-- событіемъ этимъ была великая европейская война со всѣми подвигами, катастрофами и вопросами, ее ознаменовавшими.
Въ настоящее время мы можемъ говорить о минувшей войнѣ безъ увлеченія и горя, съ полнымъ спокойствіемъ и полнымъ безпристрастіемъ. въ этомъ дѣлѣ нашему отечеству стыдиться нечего, оно можетъ безъ скорби вспоминать даже о поенныхъ неудачахъ, славныхъ какъ побѣды, даже о злоупотребленіяхъ, войною раскрытыхъ и войною же приближенныхъ къ возможному исправленію. И потому мы можемъ съ откровенностью сознаться въ томъ, что послѣдняя наша борьба съ Европою не походила, ни но исходу, ни по значенію, на великую популярную борьбу двѣнадцатаго года. Но какъ бы то ни было, не слѣдуетъ забывать и того, что война съ Турціею и союзниками Турціи, оконченная посреди общаго утомленія, не популярная ни въ Россіи, ни въ Англіи, ни даже въ задорно-шумливомъ французскомъ народѣ, въ самомъ началѣ своемъ, нѣкоторое время была у насъ войною популярною. Не смотря на всю многосложность восточнаго вопроса, не взирая на дипломатическую и не всѣмъ доступную часть переговоровъ и начинаній, масса русскаго общества видѣла въ начинающейся войнѣ мысль великодушную, уносящую человѣка изъ области сухихъ вседневныхъ интересовъ. Въ глазахъ простолюдина, какъ и въ глазахъ грамотнаго человѣка, разгоравшаяся война была войной за угнетенныхъ христіанъ, за братьевъ, истерзанныхъ и замученныхъ поганымъ туркомъ. Не говоримъ уже о томъ, до какой степени сострадателенъ и добръ народъ русскій, по стоитъ лишь вспомнить о жителяхъ Россіи, исполненныхъ ненависти къ мусульманину -- притѣснителю ихъ единоплеменниковъ, о грекахъ, армянахъ, болгарахъ, сербахъ, раскиданныхъ но всѣмъ областямъ нашимъ или живущимъ около границъ, въ сосѣдствѣ своихъ враговъ,-- и мы поймемъ почему начало великой восточной войны поглотило собой умы и сердца нашихъ соотечественниковъ. Въ рыцарскомъ чувствѣ христіанина, идущаго защищать своихъ угнетенныхъ братьевъ, въ благородной мести русскаго воина, возмущеннаго первыми варварствами турокъ на нашей землѣ, въ восторженномъ увлеченіи цѣлаго народа, убѣжденнаго въ своей непобѣдимости, наконецъ во всѣхъ подробностяхъ тяжкой войны, еще невиданной нашимъ поколѣніемъ -- заключалась своего рода несомнѣнная поэзія. Винить г. Майкова въ томъ, что онъ увлекся этой поэзіей, мы никакъ не можемъ. Мы не винимъ его и за то, что многіе предметы и лица, событіями выдвинутые впередъ въ то время, поразили поэта, какъ живое воплощеніе энергіи, славы, величія и такъ далѣе. Въ воззрѣніяхъ его многое оказалось скороспѣлымъ и многое было разрушено опытомъ послѣдующихъ годовъ, но сомнѣваться въ искренности этихъ воззрѣній никто не имѣетъ малѣйшаго права. Такъ же мало права имѣемъ мы охуждать поэта за то, что онъ отъ дидактики туманно-гуманической, отъ дидактики, понятой только небольшимъ кругомъ развитыхъ цѣнителей, передвинулся къ поученію, назначенному дѣйствовать на массы и имѣющему свой корень во всѣхъ доступныхъ, всѣми понимаемыхъ патріотическихъ стремленіяхъ цѣлаго народа. въ первыхъ воинственныхъ крикахъ массы русскихъ людей, г. Майкову почудилась та общественная истина, за которой онъ гонялся такъ долго и такъ добросовѣстно. Онъ отдалъ свое поэтическое слово на пользу гонимыхъ христіанъ такъ же искренно, какъ въ эпоху борьбы за греческую независимость, другіе поэты (лордъ Байронъ, Гюго, Лудовикъ Баварскій) служили этой борьбѣ своимъ вдохновеніемъ. Мирный поэтъ, подобно многимъ изъ своихъ предшественниковъ, позабылъ что его дѣло -- дарить общество кроткимъ и тихимъ словомъ, что роль Тиртея всегда бываетъ тяжела и неблагодарна. Впрочемъ, мы ни въ какомъ случаѣ не можемъ сказать, чтобъ сейчасъ упомянутые нами труды г. Майкова принадлежали къ числу трудовъ совершенно неблагодарныхъ. Ихъ читали и хвалили въ свое время, они отличались теплымъ чувствомъ и ловкимъ стихомъ, а иные изъ нихъ, напримѣръ "Клермонтскій Соборъ", обозначали собой довольно плодотворную эпоху въ Майковской дѣятельности. Собственно же воинственнымъ огнемъ или средне-возбуждающимъ настроеніемъ означенныя произведенія не отличались,-- русскій поэтъ но необходимости стоялъ слишкомъ далеко и отъ мѣста воспѣваемыхъ имъ дѣйствій, и отъ самихъ интересовъ, такъ принятыхъ имъ къ сердцу. Сколько ни старались русскіе поэты, какъ ни обливалось ихъ сердце кровью при слухахъ о страждущихъ и гонимыхъ турецкихъ подданныхъ, слово ихъ не было словомъ того, кто самъ терпитъ и носитъ на себѣ гнетъ отъ иновѣрца-притѣснителя. А потому, во всей массѣ стихотвореній, порожденныхъ событіями послѣдней войны, стоитъ на первомъ планѣ не стихотвореніе г. Майкова, не пѣсня о воеводѣ Пальмерстонѣ, а немногословное стихотвореніе какого-то неизвѣстнаго серба, проклинающаго Стамбулъ и призывающаго на него небесное мщеніе "за сербовъ, за болгаръ, за грековъ и за всѣхъ придавленныхъ свинцовой пятой мусульманина..."
Впечатлѣніе, произведенное на нѣкоторую часть строгихъ цѣнителей патріотическими произведеніями г. Майкова было необыкновенно странно, и, не взирая на свою нелогичность, плодотворно для поэта. Новая, воинственная дидактика, проводимая, въ показанныхъ нами стихотвореніяхъ, возбудила въ литературѣ столько же порицаній, сколько похвалъ была когда-то возбуждена Майковской дидактикой перваго періода (особенно поэмою "Двѣ Судьбы"). Лучшіе органы нашей журналистики не раздѣляли этого охужденія, но за то весь задній дворъ русской литературы съ озлобленіемъ великимъ накинулся на прежде прославляемаго поэта. Г. Майкова безъ церемоніи называли шаткимъ мыслителемъ, угодникомъ неразвитой толпы, отступникомъ отъ прежнихъ гуманныхъ теорій,-- въ его стихахъ видѣли не добрую цѣль, не національныя стремленія, не весьма понятное чувство воспріимчиваго человѣка увлеченнаго блескомъ и обстановкой военныхъ подвиговъ но какой-то недостойный разсчетъ, чуждый душѣ нашего благороднаго писателя. Критика заднихъ дворовъ журналистики никогда не отличается разборчивостью: у кого на душѣ много грязи, тотъ самъ, (можетъ быть для успокоенія своей совѣсти), силится видѣть грязь во всемъ существующемъ. Само собою разумѣется, выходки вздорныхъ, бездарныхъ писакъ не могли огорчить г. Майкова, но къ выходкамъ этимъ вскорѣ присоединилось осужденіе болѣе серьезное. Во всякой литературѣ имѣется большое количество лицъ честныхъ и трудолюбивыхъ, хорошо владѣющихъ перомъ, но ровно ничего не понимающихъ въ дѣятельности поэтовъ и въ законахъ поэзіи. Всѣ эти лица, по устройству своего разсудка, способны видѣть поэзію лишь въ одной дидактикѣ, и въ томъ винить ихъ трудно: дидактика поэтическая для нихъ тоже, что сюжетъ оперы для слушателя, лишеннаго всякой музыкальности. Ничего не смысля въ высочайшемъ дарѣ небесъ, вдохновеніе -- они отъ вдохновенныхъ пѣвцовъ ждутъ того же, чего слушатель, сейчасъ упомянутый, ждетъ отъ опернаго либретто, то есть Фактической стороны, внѣшняго интереса, нѣкоторой задорности и такъ далѣе. Какъ для опернаго зрителя "Вильгельмъ Толь" выше "Донъ-Жмана" и "Фенелла" несравненно занимательнѣе, чѣмъ "Севильскій Цирюльникъ" -- такъ и для честнаго, но неразвитаго въ поэтическомъ смыслѣ цѣнителя, обличительная повѣсть важнѣе Гончаровскаго романа, и Пушкинское стихотвореніе меркнетъ въ сравненіи съ какой нибудь современной сатирой. Такіе-то почтенные люди -- истинная чума для поэтовъ, присоединили свой голосъ къ, голосу ничтожныхъ крикуновъ, присоединили его не изъ злобы и разсчета, но вслѣдствіе искренняго убѣжденія, искренняго недовольства новымъ направленіемъ Майкова. Возгласы ихъ были довольно сильны, и выдалось нѣсколько мѣсяцевъ, въ теченіе которыхъ почти вся русская новая литература стала къ Ап. Майкову въ крайне недружелюбное положеніе. Для нашего незлобнаго пѣвца наступило самое тяжелое время, но онъ пережилъ его съ честью, не уступая общему голосу и не раздражая его какой нибудь извинительной въ ту пору протестаціей. Его терпѣніе въ скорости получило свою награду,-- ибо, какъ мы уже сказали выше, реакція цѣнителей противъ Чайковскаго дарованія имѣла свои полезныя, плодотворныя послѣдствія.
Первымъ и важнѣйшимъ изъ послѣдствій этихъ было конечное убѣжденіе самого г. Майкова въ полной несостоятельности всякаго дидактическаго или поучительнаго направленія въ поэзіи. Поученіе, которому поэтъ служилъ въ сороковыхъ годахъ, столкнулось съ поученіемъ, впослѣдствіи его увлекшимъ,-- и къ величайшему счастію для всѣхъ насъ, столкновеніе это въ конецъ сокрушило оба поученія. Въ самомъ дѣлѣ, г. Майковъ могъ спросить себя, и, конечно, спрашивалъ не разъ: за что на меня ополчился весь легіонъ честныхъ и благонамѣренныхъ чтителей дидактики? Вопросъ этотъ уже заключалъ въ себѣ зерно сомнѣнія, отъ котораго имѣли распасться всѣ прежнія теоріи. Въ своихъ патріотическихъ произведеніяхъ, нашъ авторъ не нарушилъ ни одного изъ законовъ дидактической поэзіи. Его слова имѣли смыслъ и вѣсъ: они касались важнѣйшаго современнаго вопроса, они имѣли сильный отголосокъ въ обществѣ, ихъ повторяли люди честные и храбрые, готовые взглянуть въ лицо смерти и положить душу за свою родину. Въ нихъ не было ничего, противнаго честнымъ стремленіямъ человѣка, ихъ основаніе глубже лежало въ народѣ, чѣмъ, напримѣръ, основаніе той философско-соціальной дидактики, на основаніи которой поэма "Двѣ Судьбы" была задумана и выполнена. И Жоржъ-Сандизмъ, слѣды котораго видимъ мы въ "Барышнѣ", и систематическое возведеніе въ теорію недовольства своей средою, высказанное въ "Двухъ Судьбахъ" давно уже начали утомляться въ нашемъ обществѣ, а между тѣмъ гонители новыхъ поучительныхъ вещей г. Майкова видимо сѣтовали на него за то, что онъ не проводитъ идей и тенденцій, когда-то имъ проводимыхъ. Но какому случаю тутъ допущены двое вѣсовъ и двѣ мѣры въ дѣлѣ поученія, изъ какихъ причинъ цѣнители наши, признавая за поэтомъ право поученія, даже дѣлая это поученіе условіемъ sine qua non поэзіи,-- возстали всѣ на поэта, чуть онъ сталъ примѣнять ими же построенный принципъ, сообразно своимъ собственнымъ убѣжденіямъ? На это цѣнители возразили г. Майкову: ваше поученіе не хорошо,-- оно противорѣчитъ и нашимъ, и вашимъ прежнимъ убѣжденіямъ.-- Но отвѣтъ такого рода, какъ и слѣдовало ожидать, былъ послѣднимъ приговоромъ дѣлу поученія въ поэзіи. Самый легкомысленный писатель могъ понять изъ него, что такъ восхваляемое право поэта -- поучать своихъ современниковъ, есть ничто иное, какъ жесточайшее изъ стѣсненій дѣлу поэзіи. Вы имѣете право учить себѣ подобныхъ,-- но учить ихъ такъ, какъ мы, цѣнители, того хочемъ. Если вы переросли свои старыя теоріи, если вы независимы но духу, если вы ищите новыхъ, нами еще не одобренныхъ, путей къ поэтической дидактикѣ, вы не поэтъ-гражданинъ, но фантазеръ, утопистъ, отсталой виршеплетъ и ничего болѣе. Учите людей тому, что намъ нравится, и измѣняйте цѣль своихъ поученій лишь тогда, когда мы сами сдѣлаемъ шагъ впередъ и измѣнимъ наши взгляды на обязанность учителя... Спрашивается послѣ этого, что же такое поэтическій дидактизмъ, если не полное подчиненіе вдохновенія поэта духу той или другой партіи, подчиненіе унизительное, вялое и безплодное! Если бъ еще партіи наши были зрѣлы и прочны, поэтамъ оставалась бы хотя какая нибудь временная гарантія въ ихъ стойкости, но гдѣ же взять эту гарантію при настоящей шаткости нашихъ мнѣній, при измѣнчивости нашихъ литературныхъ и мыслящихъ круговъ общества?
На такія соображенія непремѣнно должно было навести г. Майкова то рѣзкое осужденіе, которое онъ встрѣтилъ за свою дѣятельность, относившуюся къ дѣламъ и вопросамъ прошлаго военнаго времени. Нашъ поэтъ, къ чести его, надо сказать, весьма мягокъ и уступчивъ по натурѣ, онъ никогда неспособенъ пренебрегать голосомъ умныхъ дѣятелей, но при всей своей уступчивости, при всемъ уваженіи къ суду товарищей-литераторовъ, онъ не могъ признать себя неправымъ. Онъ ясно созналъ, что его судятъ съ точки зрѣнія духа партіи, и, сознавши это, не могъ уже увернуться отъ совершенно логическаго вопроса: "чего же ожидать поэту поучительнаго направленія, если всякая литературная партія начнетъ судить его, сообразно съ временными цѣлями и стремленіями?" Такой вопросъ велъ за собой совершенное паденіе вѣры въ дидактику, и вслѣдъ за тѣмъ окончательный выходъ на тотъ путь, который не можетъ подлежать суду временныхъ партій, ибо находится выше ихъ и обнимаетъ собою всестороннія видоизмѣненія помысла человѣка. Въ то самое время, когда нашъ поэтъ, по ходу событій и развитія, подходилъ къ самому широкому пониманію законовъ искусства, перевороты, совершившіеся въ политическомъ мірѣ, еще болѣе ускорили весь процессъ, нами сейчасъ объясненный. Война кончилась посреди общаго изнуреніи. Общественное мнѣніе обратилось къ изученію дѣлъ внутренняго устройства. О войнѣ стали забывать, вмѣсто блестящихъ и сердце волнующихъ сценъ, вмѣсто знаменъ, носимыхъ по улицамъ, вмѣсто слуховъ о геройскихъ подвигахъ, остались слѣды бѣдъ и крови, воспоминанія о погибшихъ семействахъ. Передъ глазами нашими обнаружилась изнанка боевой дѣятельности, и роль поэта-возбудителя, роль современнаго Тиртея, стала совсѣмъ невозможной, по минованіи въ ней надобности.
Такъ совершилась временно - поучительная дѣятельность г. А. Майкова, и такое окончаніе могло бы показаться крайне грустнымъ, еслибъ дѣло шло о поэтѣ, не такъ много думавшемъ о своемъ призваніи.
У нашего автора, но его счастію, имѣлась не только вѣрная точка опоры, но и цѣлый путь къ усовершенствованію, не только своя богатая почва для воздѣлыванія, но и плоды, тихо и какъ бы незамѣтно выросшіе на этой почвѣ, выросшіе въ пору самаго разгара работы надъ неблагодарными темами. Вслѣдствіе всего этого, г. Майковъ, безъ всякаго преднамѣреннаго разсчета или желанія озадачить публику, поступилъ совершенно такъ, какъ какой нибудь искусный генералъ, въ труднѣйшую минуту сраженія, демаскирующій главныя свои силы и производящій новое наступленіе въ то самое время, когда его считаютъ сбитымъ съ позиціи. Едва замолкъ послѣдній отголосокъ патріотическихъ пѣсень нашего поэта, какъ онъ выступилъ впередъ съ новыми произведеніями, давно заготовленными и словно приберегаемыми къ трудной минутѣ. Произведенія эти, относившіеся къ 1851--1856 годамъ авторской дѣятельности, состояли изъ нѣсколькихъ сценъ изъ древняго міра, небольшихъ, по въ высшей степени замѣчательныхъ стихотвореній: "Нива", "Звуки Ночи", "Осень", "Импровизація", въ краткой и художественно-законченной поэмѣ "Рыбная Ловля" (1855) и, наконецъ, въ другихъ другихъ поэмахъ: "Савонарола" и "Три Смерти", обозначившихъ собой новую ступень развитія въ поэтѣ и новую область для всей его дѣятельности. О многихъ замѣчательныхъ, по меньшаго достоинства трудахъ означеннаго періода, мы не упоминаемъ, но недостатку времени.