Прочь, прочь, старцы, лишонные достоинства, viellards sans dignité, сказала веселая и хорошенькая Эрмини, когда шестидесятилѣтій зефиръ Максимъ Петровичъ, купно съ престарѣлымъ профессоромъ Антропофаговымъ, стали послѣ обѣда пѣть дуэтъ изъ Донъ-Пасквале; причемъ даже прислуга сбѣжалась въ недоумѣніи, принявши рѣзвый мотивъ Донизетти за шумъ воды, стремительно выливаемой изъ двухъ бутылокъ. Равнымъ образомъ, когда, послѣ дуэта, остроумецъ Лызгачовъ сталъ танцовать трюандезъ изъ балета "Эсмеральда" (причемъ танцующій долженъ быть въ одномъ сапогѣ, изображая собою Клопевя Трульфу, предводителя нищихъ), ему сообщили, что такая сильная и игривая экзерциція не подходитъ ни къ его лѣтамъ, ни къ его наружности, напоминающей, какъ извѣстно, физіономію добродушной старой лошади. И съ той поры имя старцевъ безъ достоинства утвердилось за нашими тремя вышепоименованными друзьями. Старецъ, лишонный достоинства -- и баста. За каждую рѣзвость и шутку, съ ихъ стороны, имъ, какъ снѣгъ на голову, падаетъ такое нелестное наименованіе. Максимъ Петровичъ, посѣтивъ японскихъ посланниковъ, надѣлъ на себя ихъ шитый халатъ, и препоясался саблей; всѣ были очень довольны, и хохотали, держась за животъ, а между тѣмъ слово: viellard sans dignité, въ тотъ же вечеръ, привѣтствовало его посреди нашего клуба. Лызгачовъ изобразилъ себя на фотографической карточкѣ стоящимъ около фонтана, подъ пальмою, на одной ногѣ, съ руками изящно округленными въ воздухѣ -- старецъ, лишонный достоинства! подписалъ Буйновидовъ подъ одной изъ этихъ карточекъ. Антропофаговъ сжогъ большой фейерверкъ въ честь своего тезоименитства, причемъ одну шутиху положилъ въ задній карманъ вашему покорнѣйшему слугѣ. Когда сей пиротехническій сюрпризъ захлопалъ, и я обжогъ себѣ руку исторгая его изъ кармана, первое жосткое слово, разразившееся надъ Антропофаговымъ, было: старецъ, лишонный достоинства! Вотъ тебѣ и вся человѣческая мудрость. Старецъ, лишонный достоинства, да и только. И хотя шутиха, сунутая мнѣ въ карманъ, обожгла мое тѣло, но долгъ справедливости побуждаетъ меня вступиться, какъ за Антропофагова, такъ и за его пріятелей. Что это за достоинство, безъ котораго будто бы невозможно жить старцу? Что это за украшеніе, неизбѣжное при сѣдинахъ и величавой лысинѣ? Какого именно достоинства вамъ нужно? За что несправедливый свѣтъ лишаетъ почтенныхъ людей, достигшихъ извѣстнаго возраста, права танцовать качучу или нѣтъ неистовымъ голосомъ: suoni la tromba ed intrepido!? Вмѣсто того, чтобы радоваться такой бодрости духа, хладный свѣтъ еще вмѣняетъ ее въ преступленіе. Хладный свѣтъ гласитъ, что старцу нельзя быть безъ достоинства. Или хладный свѣтъ запамятовалъ, сколько всякаго зла и досады принесено намъ старцами, полными достоинства? Или онъ не помнитъ всѣхъ развлеченій, головомоекъ, взбутетениваній и жосткихъ словъ, еще недавно разсыпаемыхъ старцами, которыхъ скорѣе можно было бы упрекнуть за излишнее обиліе достоинства? Или ему мало насолили старцы съ достоинствомъ, старцы, скорѣе рѣшавшіеся зѣвать до вывихнутія челюсти, чѣмъ допустить себѣ маленькую шутку съ человѣкомъ, нѣсколько ихъ низшимъ по рангу? Или уже совершенно прошло время старцевъ, которые, насидѣвъ себѣ почечуй въ комитетахъ и утративъ всякое человѣческое подобіе за докладами, черезъ это считали себя въ правѣ орать, брюзжать и свирѣпствовать на весь родъ человѣческій? Вотъ вамъ и старцы съ достоинствомъ. Во сколько разъ лучше ихъ и Брандахлыстовъ, и сановный тирсисъ Максимъ Петровичъ! Скажите-ка мнѣ откровенно, вы всѣ, имѣющіе дѣла по обширнымъ денежнымъ операціямъ перваго и важному вѣдомству послѣдняго: хотѣли ли бы вы промѣнять этихъ старцевъ безъ достоинства на старцевъ съ достоинствомъ? Въ чьей пріемной приходится дольше ждать: у Максима Петровича, который ко всякому просителю вылетаетъ въ туфляхъ и въ розовомъ галстучкѣ, съ игривой рѣчью, или у графа Антона Борисыча, у коего даже камердинеръ весь полонъ достоинства, и словно говоритъ вамъ: "Вотъ сейчасъ зададутъ фарнапиксу вамъ всѣмъ, проходимцы, просители, лайдаки, отребіе рода человѣческаго!" У Брандахлыстова даже и пріемной нѣтъ: онъ принимаетъ всякаго гдѣ попало, тогда какъ г. Сандараки, напримѣръ, сидитъ у себя за семью стѣнами и пятью желѣзными запорами, а легкій доступъ къ нему имѣютъ лишь азіяты, бывшіе откупщики, да, можетъ быть, какой-нибудь современный браво, въ родѣ прославленнаго мною Гаджи-Подхалимова. Выбирайте же одно изъ двухъ -- и въ такомъ случаѣ предавайте позору старцевъ, лишонныхъ достоинства, если старцы, богатые достоинствомъ, окажутся лучшими для всякихъ дѣлъ житейскихъ.
Все это такъ, скажутъ мнѣ читатели прозорливые; однако мы не видимъ причины, но которой человѣкъ, вступившій въ преклонныя лѣта, обязанъ плясать, округляя руки, подобно балетному корифею, съ синимъ подбородкомъ и толстыми икрами, въ полиняломъ трико тѣлеснаго цвѣта. И думается намъ, что добродѣтелей пожилого человѣка не прибудетъ, если оный человѣкъ пойдетъ откалывать трепака подъ забористый напѣвъ цыганской пѣсни. Конечно, такъ, но не забывайте, что дѣло не въ танцахъ и не въ пѣніи. Пѣніе и танцы тутъ служатъ лишь мѣриломъ ясности духа, собственной душевной веселости и терпимости къ веселью своихъ собратій. Вотъ по этой-то части я и упрекаю петербургскихъ старцевъ съ достоинствомъ, яко людей совершенно непонимающихъ одного изъ главныхъ житейскихъ искусствъ искусства старѣться. Не зачѣмъ скрывать печальной истины: мы всѣ, петербургскіе люди, не только не умѣемъ старѣться, во даже и не подозрѣваемъ того, что есть на свѣтѣ такое умѣнье. У насъ совершенно нѣтъ этихъ ясныхъ, спокойныхъ, привлекательныхъ вечеровъ жизни, точно такъ, какъ у гнилого петербургскаго ноября нѣтъ ясныхъ дней и яркихъ солнечныхъ закатовъ. Мы всѣ, прямо съ арены молодости нашей, садимся въ гниль и всякую грязь, да еще очень желаемъ, чтобъ насъ за то почитали. Или, ужь если насъ на старости лѣтъ вдругъ проберетъ охота сочувствовать юности, иные изъ насъ, настоящихъ и будущихъ старцевъ, доводятъ это сочувствіе до позорной слабости. Мы мѣняемъ свои взгляды, заискиваемъ популярности у ребятишекъ, представляемъ изъ себя позлащенныхъ повѣсъ, увлекаемся задорными фразами, и потакаемъ тому, чему потакать срамно, подло и недостойно. Такъ извѣстный искатель популярности Вертоградовъ, послѣ лекціи, гдѣ юные слушатели его закидали печеными яблоками и назвали лупоглазымъ сычомъ, повторялъ съ одушевленіемъ и безъ всякой ироніи: "Какъ весело имѣть дѣло съ такими бойкими слушателями; какъ отрадно чувствовать, что мое сердце бьется за одно съ сердцемъ этой благородной молодежи!"
И тамъ крайность, а тутъ постыднѣйшая крайность, а искусства старѣться нѣтъ, ни въ физическомъ, ни въ нравственномъ отношеніи. О нравственной неспособности старѣться я уже говорилъ, о физической и говорить не стоитъ: всѣ мы, петербургскіе люди, съ сорока лѣтъ облачаемся въ триковыя фуфайки, безъ сопротивленія отдаемся геморою и всякимъ катаррамъ, фигурѣ же своей только придаемъ кислую величавость и затѣмъ отлагаемъ о себѣ всякое попеченіе. Кто видалъ петербургскаго старика, ѣдущаго верхомъ на лошади, или идущаго съ ружьемъ на охоту, или принимающаго холодную ванну, или совершающаго какое-нибудь здоровое упражненіе? Теперь желѣзная дорога готова до границы, почти десять лѣтъ какъ десятки тысячъ россіянъ ѣздятъ изощрять свой умъ въ чужихъ краяхъ: что же они хоть за границей-то не поучатся искусству старѣться? Неужели же ихъ никогда не поражало то, что ни въ Италіи, ни во Франціи, ни даже въ солидной Германіи почти не встрѣчаешь стариковъ, то есть людей раскисшихъ, опустившихся, видимо разрушающихся и отложившихъ всякое о себѣ попеченіе, за исключеніемъ старанія казаться полными достоинства? Про Англію я ужь умалчиваю: тамъ положительно нѣтъ старыхъ людей, тамъ люди натягиваютъ носъ не только дряхлости, но и самой смерти; въ Англіи осьмидесятилѣтній Пальместронъ съ обжорливаго обѣда лупитъ на балъ по желѣзной дорогѣ, а съ бала скачетъ на охоту съ борзыми, замѣнивши фракъ жакеткою краснаго цвѣта! Въ Гайдпаркѣ предки, сидя на кровныхъ лошадяхъ, обгоняютъ своихъ отдаленныхъ потомковъ, и дѣды гарцуютъ около колясокъ, вмѣщающихъ въ себѣ ихъ замужнюю внучку! За то я и сознаюсь откровенно, что стариковъ настоящихъ, стариковъ несомнѣнныхъ, стариковъ гемороидальнмхъ, стариковъ свирѣпыхъ и стариковъ, повергающихъ въ отчаяніе, я и видалъ лишь въ одномъ Петербургѣ. Я теперь нахожусь въ цвѣтѣ лѣтъ и прекраснаго мужества -- это знаютъ всѣ друзья Ивана Александровича; но старость, какъ я видѣлъ ее за границей меня не пугаетъ. Я сейчасъ же готовъ сѣсть въ кожу лорда Пальмерстона, Виктора Гюго, даромъ что сей послѣдній сочинилъ романъ, исполненный невообразимой ерунды; господина Гизо, маршала Кастеллана, храбраго воина, похожаго на первосозданную обезьяну (впрочемъ, сей маршалъ недавно умеръ). Но быть графомъ Антономъ Борисычемъ, тайнымъ совѣтникомъ Сизоносовымъ, статскимъ совѣтникомъ Акимомъ Потапенко я не желаю ни за какія вяземскія коврижки! Отъ этихъ старцевъ пахнетъ тлѣніемъ. На нихъ одежды сидятъ, какъ попона на исхудалой клячѣ. Они вѣчно одни. Молодые люди ихъ убѣгаютъ. Всякого молодого человѣка сіи старцы считаютъ извергомъ и ерыгой. Одно уже это несовмѣстно съ моими нравами. Я люблю молодыхъ людей, люблю школьниковъ, люблю рѣзвыхъ дѣтей, люблю младенцевъ, если только ихъ брать на руки безопасно.
Совершенно справедливо, что очень пожилому человѣку, какъ ни люби онъ молодыхъ людей, своя компанія милѣе, и что для него бесѣда со сверстникомъ и товарищемъ есть нѣчто незаменимое. Но наши петербургскіе старцы даже и въ этомъ отношеніи вести себя не умѣютъ. Держатся ли они другъ за друга? Ищутъ ли они повсюду своихъ бывшихъ спутниковъ жизни? Цѣнятъ ли они все то, чѣмъ человѣкъ драгоцѣненъ человѣку, поставленному въ одинаковыя съ нимъ условія? Ничуть не бывало. И здѣсь мы отстали отъ иностранцевъ. Случалось ли вамъ живать по мѣсяцамъ въ какомъ нибудь нѣмецкомъ или англійскомъ городкѣ, гдѣ жизнь дешева, воздухъ здоровъ, мѣсто красиво и сообщеніе съ большими центрами населенія удобно? Если случалось, то вы, вѣроятно, припомните, какъ много въ этихъ милыхъ пріютахъ находится людей пожилыхъ, утомленныхъ практической жизнью, удалившихся на отдыхъ и сгруппировавшихся въ одну близкую семью. Не замыкаясь въ тѣсный кругъ, не составляя нѣкоей причудливое корпораціи, эти сверстники и товарищи былыхъ дней сходятся безпрестанно, составляютъ отраду другъ для друга и блаженствуютъ, подобно тѣмъ мудрымъ троянскимъ старцамъ, коихъ еще великій Гомеръ простодушно сравнивалъ съ кузнечиками, безъ умолка трещащими въ ясную погоду. У насъ рѣдко придется видѣть что-либо подобное, и петербургскихъ старцевъ никто не сравнитъ съ сладкогласно-стрекочущею цикадою. Ихъ голосъ большею частію рѣзокъ и непріятенъ; онъ упражняется не въ хитроумныхъ бесѣдахъ и занимательныхъ разсказахъ, а болѣе въ разпеченіяхъ и бранныхъ импровизаціяхъ. Если старецъ знатенъ, онъ печетъ своихъ подчиненныхъ, если онъ богатъ лишь семьею, онъ брюзжитъ на подругу жизни, если подруги не оказывается, старецъ ругается съ кухаркою или дворникомъ. И такъ приходитъ для петербургскаго человѣка печальный закатъ жизни, посреди одиночества и діэты, стклянокъ кастороваго масла и приторныхъ наслѣдниковъ, между завистью, по поводу Петра Петровича, получившаго ленту и досадой на молодую экономку, къ которой по праздникамъ приходитъ нѣкій вертопрахъ хлыщеватой наружности. Чтобъ лучше всего уразумѣть, на сколько петербургскіе старцы цѣнятъ одинъ другого и держатся за своихъ сверстниковъ, читателю хорошо было бы провести одинъ день, въ прошломъ мѣсяцѣ, на пышной виллѣ стараго чудака князя Сергія Юрьевича, что стоитъ верстахъ въ тридцати пяти отъ нашей сѣверной Пальмиры. У Сергія Юрьевича много пороковъ -- это всякій знаетъ. Онъ старый Тирсисъ, баба, состоя по разнымъ благотворительнымъ заведеніямъ, терпитъ въ нихъ всякіе безпорядки; мало того, опрыскивается пачулей до того, что меня чуть не тошнитъ, когда я подхожу къ нему близко. Если его кто назоветъ Сергѣемъ, а не Сергіемъ, нашъ князь сердится весьма серьозно, и принимаетъ это за вредное вольнодумство. Но что онъ человѣкъ неспособный на худое дѣло, и мягкій душою, въ томъ никто не сомнѣвается. Вотъ и случилось Сергію Юрьевичу, на какомъ-то юбилеѣ, отыскать трехъ такихъ же преклонныхъ мужей какъ онъ самъ и даже своихъ однокашниковъ. Лызгачовъ утверждаетъ, что эти четыре индивидуума состояли въ пажахъ при Аннѣ Іоанновнѣ; но Щелкоперовъ Симонъ говоритъ противное: по его отзыву, они всѣ стояли за правду при Петрѣ Великомъ, подъ начальствомъ князя Якова Долгорукова. Дѣло, впрочемъ, не въ ихъ прежней службѣ, а въ томъ, что бывшіе товарищи, признавъ другъ друга и проливши потоки слезъ (дѣло случилось въ концѣ обѣда, послѣ шампанскаго), условились съѣхаться въ имѣніи князя, провести тамъ недѣлю, и до сыта наговориться о старомъ времени. Они и съѣхались, и въ добавокъ случилось такъ, что я, т. е. Иванъ Ч--р--к--н--ж--н--к--въ, насильно вытащенный на охоту моимъ неукротимымъ другомъ Брандахлыстовымъ, по пути забрелъ въ тотъ же день на мызу Сергія Юрьевича.
Нельзя сказать, чтобъ вышепрописанные старцы были очень очарованы моимъ появленіемъ; по возрасту моему, я могъ бы зваться мальчишкою передъ ними. Но Сергій Юрьевичъ самъ же приглашалъ меня къ себѣ по пути съ охоты, самъ нахвалилъ мнѣ своихъ собакъ и свои болотныя пространства; вслѣдствіе всего этого пришлось пріобщить меня къ собранію однокашниковъ, и такимъ образомъ открыть новое поле для моихъ наблюденій. Я сталъ наблюдать, и, въ какіе-нибудь полчаса времени, убѣдился безъ труда, что четыре старца, связанные такой долгой жизнью, такими святыми воспоминаніями дѣтства, разыгрываютъ моральный квартетъ, поразительный своею нестройностью. Ни одинъ изъ нихъ не помолодѣлъ хотя на копѣйку, увидя себя въ кругу бывшихъ однокашниковъ. Всѣ они, не просидѣвши вмѣстѣ и одного утра, дошли до того положенія, о которомъ говоритъ Гоголь, то-есть до положенія друзей, не знающихъ о чемъ говорить, а только изрѣдка похлопывающихъ сосѣда по колѣну, и затѣмъ погружающихся въ молчаніе. Мое появленіе, стѣснившее ихъ на минуту, вслѣдъ затѣмъ ихъ обрадовало и облегчило; потому-что оказывалась настоятельная потребность въ человѣкѣ новомъ, за словомъ въ карманъ не ходящимъ. Немножко посидѣвъ съ надутыми губами, всѣ четверо обратились ко мнѣ, какъ къ увеселителю, защитнику отъ скуки; разговоръ пошолъ такой, за которымъ не стоило ѣздить, чуть не полсотни верстъ отъ столицы, и я, пользуясь выгодами моего положенія, произвелъ умственный обзоръ каждаго изъ моихъ собесѣдниковъ.
О князѣ Сергіи Юрьевичѣ я уже говорилъ довольно. Въ этотъ день онъ былъ молчаливъ и, какъ хозяинъ, огорчался тѣмъ, что столь отлично задуманный съѣздъ старцевъ не привелъ никого къ особливому веселью. Второй однокашникъ, заматерѣлый помѣщикъ --ской губерніи, мнѣ съ перваго раза понравился, какъ славный, здоровый, веселый старичина, раненый подъ Фершампенуазомъ, покинувшій карьеру почестей съ чиномъ гвардіи корнета, и готовый вновь сразиться съ коварнымъ французомъ, еслибъ это понадобилось. Онъ прибылъ на съѣздъ съ своей образцовой усадьбы, съ открытой душой и готовностью пировать; цѣлое утро пытался онъ разшевелить своихъ собесѣдниковъ но, не встрѣчая настоящаго сочувствія, сталъ надъ ними подсмѣиваться, даже звать ихъ каплунами, песочницами, угрюмыми чудачищами. Третій гость, генералъ-адъютантъ и начальникъ весьма важной части государственнаго управленія, совершенно походилъ на одряхлѣвшаго пиковаго короля, и даже по фамиліи звался Бардадымовъ; онъ слылъ за человѣка нехудого, дѣльнаго въ своемъ вѣдомствѣ; но, къ сожалѣнію, его величіе равнялось безпредѣльности суроваго океана. То былъ истинный старецъ съ достоинствомъ, ревниво хранящій это достоинство, и во всякомъ веселомъ словѣ видящій его нарушеніе. Но я твердо убѣжденъ, что съ Бардадымовымъ старые товарищи могли бы еще ладить, еслибъ въ ихъ средѣ не оказывалось четвертаго старца, самаго зловреднаго омерзительнаго, какъ по виду, такъ и по всей манерѣ обхожденія.
Этого зловредваго и омерзительнаго старика звали Петромъ Клементьевичемъ; фамиліи его я сразу не вспомню. Онъ казался очень старъ и сморчку подобенъ. Служа весь вѣкъ, онъ дотянулъ лишь до дѣйствительнаго статскаго, и кинулъ по необходимости свой якорь между членами какого-то совѣта, весьма неважнаго и никому негрознаго. Казалось бы, и то хорошо, особенно, когда намъ стукаетъ семьдесятъ лѣтъ, и въ перспективѣ остаются недолгіе годы, которые слѣдуетъ украшать важнымъ спокойствіемъ духа, въ соединеніи съ свѣтлою и здравой философіей. Но Петръ Клементьичъ не былъ доволенъ своимъ положеніемъ. Онъ глядѣлъ олицетворенной завистью, и отъ сквернаго взгляда его оловянныхъ глазъ сами мухи, казалось, падали и умирали. Бардадымову онъ завидовалъ больше всѣхъ, хотя, видитъ Богъ, бѣдному, величавому старцу-генералу, въ день прочитывающему до пятидесяти толстыхъ докладовъ и двухъ сотъ тонкихъ записокъ, завидовать было нечего. Затѣмъ онъ питалъ зависть къ Сергію Юрьевичу, какъ князю, свѣтскому жителю, владѣльцу славныхъ имѣній. Наконецъ гвардіи корнету Петръ Клементьнчъ тоже завидовалъ, съ порядочной долей ненависти. Чего онъ тутъ-то нашолъ завидовать, я не понимаю -- развѣ несокрушимому здоровью и веселости нрава? Но чаятельно мнѣ, что сіи лучшія сокровища старости не плѣняютъ людей въ родѣ Петра Клементьича. Старые сморчки, ему подобные, веселости душевной не дѣлятъ; что до здоровья, то они готовы получать почечуй, самый злостный и на всю жизнью, лишь бы ихъ не обошли но службѣ самой малой наградою.
Сѣли обѣдать, и обѣдъ начался довольно весело. Надо сказать читателю, что я воспитывался въ одномъ казенномъ заведеніи съ четырьмя старцами, только спустя около сорока лѣтъ послѣ ихъ выхода; вслѣдствіе того произошло сопоставленіе школьнаго быта древнихъ временъ съ бытомъ сравнительно новѣйшимъ. Къ удовольствію старцевъ и особенно отставного корнета, вся выгода была на сторонѣ древней исторіи. Въ древнее время мальчики учились мало, шалили до безумія и выходили въ свѣтъ здоровыми, храбрыми, весьма воспріимчивыми на дѣло дѣтинами. Въ мою эпоху, мы зубрили по тридцати предметовъ, забывали ихъ тотчасъ же вслѣдъ за экзаменомъ, и выходили невѣждами круглыми, да въ добавокъ съ хилымъ здоровьемъ, тонкими ногами и наклонностями къ болѣзнямъ спинного мозга. Въ древнее время начальство ужасно любило отодрать ученика, но дѣлало это съ какою-то веселою быстротою, спартанскими шуточками и безъ малѣйшаго злорадства: при мнѣ же наставники, хранившіе юность нашу, не трогали насъ пальцемъ, но поощряли шпіонство и безгласное подобострастіе. Эти противоположности подали поводъ къ сравненіямъ, шуткамъ и анекдотамъ; на короткое время всѣ хохотали и перебивали другъ друга, а отставной корнетъ почелъ долгомъ разсказать, какъ воспитанникъ Бардадымовъ, нынѣ генералъ и лице вліятельное, держалъ съ цѣлымъ классомъ закладъ о томъ, что, въ назначенный день, при солнечномъ сіяніи, не взирая ни на какія препятствія, три раза обойдетъ школьный садъ, не имѣя на себѣ ни панталонъ, ничего похожаго на панталоны. При такомъ нѣсколько игривомъ воспоминаніи, величаваго генерала покоробило; но онъ оправился, усмѣхнулся и выпилъ рюмку рейнвейна съ такимъ молодецкимъ видомъ, что даже я на него полюбовался.
Петръ Клементьичъ лишь одинъ ядовито осклабился и пустился опровергать справедливость анекдота.
-- Этого не могло быть, я не видалъ и не слыхалъ ничего подобнаго, сказалъ онъ: -- его высокопревосходительство, я живо помню, и въ дѣтствѣ отличался приличіемъ тона, безукоризненными...