Тутъ нашъ мудрый пустынножитель выпилъ рюмку водки, перевелъ духъ, а затѣмъ сталъ продолжать свою импровизацію.
-- Ты вѣтренъ и поглащенъ интересами міра, Иванъ Александровичъ, но въ тебѣ имѣется зоркость взгляда, а что еще лучше -- смѣлость духа. Ты всегда готовъ назвать свинью свиньею, вора воромъ, мальчишку мальчишкой и каналью канальей, хотя бы вся вселенная за то полезла на тебя съ поднятыми кулаками. Вслѣдствіе того, я приглашаю тебя обратить умственное око на нравственное состояніе всѣхъ женщинъ нашего времени и, особенно, женщинъ петербургскихъ. Не правда ли, что сіи созданія, прежде всего на свѣтѣ, вмѣняютъ себѣ въ обязанность привлекать къ себѣ взоры человѣка рядомъ кривляній, подобно тому какъ обезьяна разными штуками тщится приковать съ себѣ вниманіе наше? Взгляни на маленькую дѣвочку, или скорѣе, дѣву-младенца (ибо я люблю слогъ возвышенный, пищу сердца избраннаго) -- уже и сія пичуга, ростомъ непревышающая графина съ водкою, принимаетъ позы интересныя, устремляетъ на тебя взоры нескромные! Въ публичныхъ заведеніяхъ, пансіонахъ и иныхъ мѣстахъ, жантильничанье поставляется превыше всего, сказываясь то поддѣльно-ребяческими манерами, то низко-романическими закатываніями глазъ, то пожираніемъ мѣла, либо грифеля! Надо обращать на себя вниманіе человѣковъ; обращать на себя вниманіе, во что бы то ни стало, обращать его чѣмъ угодно -- интереснымъ зеленоватымъ цвѣтомъ лица, таліей въ охватъ четырехъ пальцевъ, ногою, сдавленной до безобразія, наивностью рѣчи, безобразнѣйшей всякаго педантизма. Зевсъ олимпійскій! и это занятіе женщины, сего прирожденнаго друга и товарища дней нашихъ! Что сказалъ бы ты о товарищѣ и пріятелѣ, который бы, встрѣчаясь съ тобою, началъ передъ тобой ломаться, хвастаться своей таліей, показывать тебѣ свою ногу въ узенькомъ лаковомъ сапогѣ, или усъ, кончающійся завиткомъ, довольно красивымъ? Ты велѣлъ бы вытолкать такого друга на улицу, и -- прибавляю отъ себя -- ударилъ бы его билліарднымъ кіемъ по затылку. Но довольно, накинемъ завѣсу на все это извращеніе человѣческой природы!...
-- Убѣдившись, такимъ образомъ, въ приковываніи къ себѣ людского вниманія, наша современная женщина вступаетъ въ свѣтъ, выходитъ замужъ, родитъ дѣтей, становится членомъ семьи и общества. Что же? Отстала она отъ жантильничанья? успокоилась она, достигнувъ семейнаго поприща? Нисколько, нисколько, безцѣнный мой Иванъ Александровичъ! Скажи мнѣ по совѣсти, между всѣми извѣстными тебѣ женщинами, много ли находится такихъ, къ которымъ мы можемъ относиться по житейскимъ дѣламъ какъ къ другу, товарищу и доброму пріятелю? Ты качаешь головою -- и это помахиваніе главой для меня краснорѣчивѣе всѣхъ отвѣтовъ. Много ли ты знаешь супруговъ, которые, въ трудную минуту жизни, стремятся обсудить свое положеніе съ той особой, которая ими избрана, какъ спутница на жизненномъ поприщѣ. Весьма немного, отвѣчаешь ты, и я тебѣ вѣрю. Для безмѣрнаго большинства женщинъ, всякая серьозная супружеская конфиденція есть или тягость, или поводъ къ жантильничанью. Дѣльнаго слова, мудраго совѣта, примѣра душевной твердости вы отъ женщинъ не дождетесь. Мало того, онѣ такъ преданы жантильничанью, что самый ихъ складъ ума приходитъ въ какое-то смутное положеніе при всемъ спокойномъ и разсудительномъ! Ты прежде любилъ бесѣдовать съ женщинами. Скажи же мнѣ, были ли бесѣды эти тѣмъ, чѣмъ должна быть мудрая бесѣда? Обиловали ли они всестороннимъ обсужденіемъ предмета, спокойствіемъ взгляда и изложенія, наконецъ простой логической послѣдовательностью? Увы! ты снова качаешь головою! Нельзя служить двумъ началамъ -- нельзя жантильничать и, въ то же время, трезво глядѣть на событія жизни нашей. Женщину не интересуетъ предметъ, говоря о которомъ, невозможно вскрикивать, безъ толка улыбаться, ахать и представляться изумленной. Гдѣ же выискать предметъ разговора, пригодный для такой акробатической бесѣды?...
-- И не думай, достойный мой другъ, чтобъ жантильничанье было лишь достояніемъ женщинъ свѣтскихъ, положимъ даже вертопрашныхъ. У извѣстной тебѣ писательницы Анны Брандахлыстовой, какъ сказали мнѣ, собирается кругъ женщинъ, не совсѣмъ пріятной, даже нѣсколько противной наружности, но мудрыхъ. Иныя изъ нихъ пишутъ стихи, другія слушаютъ лекціи, третьи много думали о правахъ женщинъ, почти всѣ курятъ табакъ и поглощаютъ русскіе журналы. Желая, хотя разъ въ моей жизни, увидѣть женщинъ глубокомысленныхъ, враждебныхъ жантильничанью, я однажды принялъ приглашеніе Анны Егоровны посѣтилъ ея гостиную около одиннадцати часовъ ночи -- часъ для меня не совсѣмъ обычный. Я даже позаимствовалъ у Пайкова фракъ, и надѣлъ оный, хотя моему животу оттого было холодно, а куликообразныя фалды одежды казались мнѣ гнусны. Но что же нашолъ я, въ награду всѣхъ жертвъ, мною принесенныхъ? Увы! я нашолъ не ареопагъ мудрыхъ женщинъ, а компанію крикливыхъ созданій, исполненныхъ жантильничанья самаго пагубнаго, педантическаго, семинарскаго! До сихъ поръ не могу забыть я рѣчей этихъ несовсѣмъ опрятныхъ сивиллъ, ихъ рѣзкихъ и вычурныхъ мнѣній. Самые простые вопросы произносились и сказывались такъ, что морозъ у меня пробѣгалъ по кожѣ! Одна муза упрекала меня въ томъ, что я игнорирую существованіе женщинъ! Другая сообщала, что мои воззрѣнія честны, но ведутъ къ ретроградности! Третья сожалѣла о томъ, что не можетъ достойно алифквировать моихъ заслугъ на аренѣ философскаго мышленія! Выслушавъ эти ужасы, я, не безъ нѣкотораго гнѣва, сталъ прощаться съ госпожей Брандахлыстовой. "Остантесь еще на полчаса", сказала она мнѣ, когда мы очутились одни около двери. "Нѣтъ, и тысячу разъ нѣтъ!" отвѣчалъ я сурово: "женщины, представляющіяся моему взору, суть не женщины, а страшилища! Такихъ рѣчей я не привыкъ слушать, такія выраженія возмущаютъ всю глубину моего внутренняго созерцанія! Если выбирать изъ двухъ золъ меньшее, то я между женщинами учоными и женщинами вертопрашными выбираю послѣднихъ. Я не люблю французскихъ духовъ. Употребленные въ большомъ количествѣ, сіи духи приторны, даже скверны. Но и французскіе духи въ непомѣрномъ количествѣ лучше розовой мусатовской помады, съ примѣсью семинарской махорки!!!"
-- Буйновидовъ! возгласилъ я на этомъ мѣстѣ импровизаціи -- ты великъ, какъ пирамиды Египта, и мудръ какъ самый ядовитый изо всѣхъ зміевъ! Выпей еще рюмку настойки, дабы поддержать въ себѣ сіе дивное краснорѣчіе!
Но пустынникъ отказался отъ настойки.
-- У кого душа исполнена гнѣвомъ на заблужденія людскія, сказалъ онъ:-- тотъ не пущается въ возбужденіи краснорѣчія питейными путями. Но кончимъ съ Анной Брандахлыстовой и ея жрицами, непримѣтнымъ кружкомъ, не заслуживающимъ долгаго вниманія. Подобно орламъ, взлетимъ на иную высоту, съ которой раскроются передъ нами дальнѣйшіе пороки женскаго рода. Замѣчалъ ли ты, Иванъ Александровичъ, одно весьма странное обстоятельство въ вашей житейской сферѣ? Два человѣка, три человѣка, десять человѣкъ мужескаго пола сходятся между собою, живутъ въ одномъ домѣ, видаются безпрестанно, ведутъ вмѣстѣ дѣла, и весьма часто живутъ, не только въ полномъ согласіи, но сплетаются между собой тѣсною дружбою. Нашъ чернокнижный клубъ считаетъ десятки членовъ, питающихъ другъ къ другу почти братское расположеніе. На корабляхъ, во время долгаго плаванія, моряки живутъ ладно и спокойно. Говорятъ даже, что въ домѣ умалишенныхъ мужчины ведутъ пріязнь между собою. Но отчего же повсюду, гдѣ сходятся или вмѣстѣ живутъ женщины, не говорю уже въ числѣ десяти, а трехъ или четырехъ, не только никогда нѣтъ помина о дружбѣ, но нѣтъ даже согласія, нѣтъ даже самаго простого спокойствія? Женщина почти никогда не дружится съ другой женщиной,-- это вѣрно и раскрыто первѣйшими наблюдателями нравовъ. Женщина, живущая съ двумя другими женщинами, неминуемо съ ними поссорится или, вѣрнѣе, будетъ вздорить ежеминутно, причемъ всѣ три будутъ жаловаться, грызться и считать себя несчастнѣйшими существами. Отчего это происходитъ? Опять-таки отъ гангрены жантильничанья. Думая лишь о приковываніи къ себѣ вниманія и вниманія мужчинъ, современная женщина не имѣетъ ни времени, ни охоты подумать о своихъ обязанностяхъ къ особамъ своего пола. Для нея всякая другая женщина, если не соперница и помѣха, то существо безличное, незанимательное, дрянное, о нихъ разсуждать и заботиться не стоитъ. А при такомъ взглядѣ, можетъ ли зародиться то, что составляетъ, такъ сказать, цементъ общежитія, то-есть умѣнье уживаться съ людьми, снисходительное отношеніе къ чужимъ слабостямъ, способность извлекать все лучшее изъ существъ, съ которыми сходишься? Ты не одобрилъ моего мнѣнія по части сожженія всѣхъ женщинъ на кострѣ, и я самъ готовъ сознаться, что эта мѣра имѣетъ въ себѣ нѣчто, можетъ быть, немного крутое, но чувствуешь ли ты, что большинство женщинъ не будетъ протестовать противъ костра, лишь бы только имъ самимъ было обезпечено исключеніе отъ казни? А затѣмъ, по ихъ идеѣ, остальныхъ женщинъ жечь можно и даже полезно. Это все или соперницы или непріятельницы, во всякомъ случаѣ созданія ничтожныя и для насъ, избранницъ, ни на что ненужныя!
-- Слушая меня, ты, можетъ быть, подумаешь, что жантильничанье есть принадлежность женщинъ юныхъ, первою задачей жизни считающихъ необходимость нравиться мужчинамъ. О, горе мнѣ! ты ошибаешься жестоко. Даже не мечтая объ эфектѣ на мужчинъ, даже отказываясь отъ способности нравиться (что случается весьма нескоро), наша женщина нисколько не развязывается съ жантильничаньемъ: язва все таже, хотя признаки недуга нѣсколько измѣнились. Мы убѣгаемъ старыхъ дамъ, старыхъ дѣвъ. Почему мы ихъ убѣгаемъ? Или потому, что у нихъ нѣтъ красоты? Но Лызгачовъ лицомъ сходенъ со старой лошадью, фіолетовый носъ Копернаумова не принадлежитъ къ прелестнымъ произведеніямъ природы: отчего же мы не избѣгаемъ ни Копернаумова, ни Лызгачова? Или оттого что они стары? но старецъ Митрофановъ и старецъ Максимъ Петровичъ составляютъ услажденіе наше. О, другъ мой, мы убѣгаемъ старыхъ женщинъ и старыхъ дѣвъ черезъ ихъ жантильничанье, черезъ ихъ закоренѣлую манеру привлекать къ себѣ вниманіе человѣка всѣми незаконными путями. Прошло время рѣзвости и красоты, онѣ замѣняютъ все это интригами, претензіями, а больше всего жалобами. Нѣтъ пожилой женщины, которая не имѣла бы въ запасѣ, для пуганія своихъ собесѣдниковъ, цѣлой сотни печальныхъ разглагольствованій. Слушая сихъ особъ, подумаешь, что шаръ земной распадается и люди живутъ лишь затѣмъ, чтобы строить пакости другъ другу. Я самъ, какъ ты знаешь, держусь философіи мрачной, въ доброту людскую не вѣрю, сердце имѣю грозное, и въ моихъ приговорахъ людямъ жестокъ отчасти; но жалобъ на судьбу и плаванья (особенно съ интересной цѣлью) я не допускаю и не сношу. Мой кодексъ жизни коротокъ. Надулъ тебя какой-нибудь мерзавецъ, постарайся его поймать и прибить палкой по головѣ крѣпко. Твой другъ оказался неблагодарнымъ, отвернись отъ него и перейди къ другимъ занятіямъ. Пристукнуло тебя какое-нибудь нездоровье, позови доктора, сожми зубы, терпи, молчи и не надоѣдай собратіямъ. Вотъ и все -- жалобы и вся подходящая къ нимъ мерзость недостойны человѣка, и женщина должна презирать ихъ, а не жантильничать ими подъ старость.
-- Сказать ли тебѣ, Иванъ Александровичъ? Есть пожилыя женщины, какъ бы застрахованныя отъ бѣдъ, недуговъ и житейскихъ непріятностей; казалось, имъ-то бы слѣдовало глядѣть на міръ ясными глазами и благодарить Бога... но онѣ, даже онѣ... также жантильничаютъ! Можетъ быть тебѣ приходилось встрѣчаться съ моей тетушкой Агаѳоклеей Ѳедоровной, кою я считаю за нѣкоторую, такъ сказать, рѣдкую игру природы. Эта особа, въ семьдесятъ лѣтъ отъ роду, читаетъ безъ очковъ, на ночь кушаетъ гуся съ капустой, денегъ накопила пропасть, никогда не хвораетъ, всѣми любима и почитаема. Не зная, съ какой стороны подходить съ жалобами на судьбу, но, тѣмъ не менѣе, не отказываясь отъ жантильничанья, что же выдумала моя старушка? Ей все грустно, а жизнь ея -- борьба съ тоскою. И какихъ видовъ грусти не выдумаетъ Агаѳоклея Ѳедоровна, особенно послѣ обѣда изъ десяти блюдъ, не безъ кислыхъ щей и кулебяки. То ей просто какъ то грустно; то ее мучитъ какое-то тревожное состояніе -- ужь не предчувстіе ли? Въ слѣдующій разъ, у нея какая-то безотчетная тоска (еще бы отчетная! замѣтилъ я, и былъ обруганъ); еще черезъ день, на сцену является совсѣмъ особенное уныніе, а третьяго дня даже услыхалъ про уныніе, доходяще до какого-то отчаянія! Тутъ ужь я даже не вытерпѣлъ, хотя ротъ мой былъ наполненъ великолѣпнымъ блиномъ (у Агаѳоклеи Ѳедоровны всегда блины по субботамъ). "Бога вы не боитесь, тетушка!" сказалъ я съ негодованіемъ: "ужь накликаете вы на себя, въ самомъ дѣлѣ, что нибудь прегадкое! Вѣдь вы просто жантильничаете съ вашей грустью и всѣми уныніями. Вотъ я еще не проглотилъ второго блина, а вы кончаете четвертый; у меня вчера поясница болѣла, а вы отъ рожденія не видали ни одного доктора, и, кромѣ кастороваго масла по временамъ, никакихъ лекарствъ не признаете. Откуда же тутъ взяться безотчетной грусти, и для чего это вамъ охота пришла говорить про такую чертовщину, да еще за обѣдомъ!..."
На этомъ мѣстѣ нашъ пустынножитель внезапно прекратилъ свою импровизацію. Въ отдаленной передней часы ударили два раза.