-- Какъ? уже два часа? произнесъ онъ, изобразивъ на лицѣ своемъ и ужасъ и негодованіе.
-- Ровно два, отвѣтилъ я, справясь и со своей луковицей, на дняхъ доставленной мнѣ изъ Лондона, но по огромности своей не лезущей въ жилетный карманъ.
-- Два часа по полуночи! опять сказалъ пустынникъ.
-- Надѣюсь, что не по-полудни, замѣтилъ я:-- однако, кончай съ Агаѳоклеей Ѳедоровной.
-- Пошолъ вонъ, Иванъ Александрычъ! вдругъ произнесъ пустынножитель съ невыразимымъ свирѣпствомъ.-- Удались, удались, и не возбуждай болѣе моего гнѣва! Какъ! въ два часа, въ два часа ночи -- я, пустынный философъ, не сплю и держу бесѣду, подобно свѣтскому вертопраху! Уже двадцать восемь лѣтъ какъ не происходило со мной подобнаго безобразія. Я не говорю болѣе ни слова, до слѣдующаго утра ты мнѣ врагъ. Ты развратитель честныхъ людей -- иди прочь! Семенъ, проводи Ивана Александрыча съ лѣстницы. Дай его кучеру стаканъ водки -- пускай онъ напьется и вывалитъ на тумбу своего безпутнаго барина! Запереть всѣ двери, замкнуть ставни, чтобъ немедленно все вокругъ меня погрузилось въ безмолвіе. Ступай, ступай, извергъ, не даю тебѣ руки и не я прощаюсь съ тобою!
1862.
V.
Мое приключеніе съ двумя безпріютными скитальцами города Петербурга.
Знаетъ ли мой высокопрозорливый и благороднѣйшій читатель объ одномъ изъ весьма немалыхъ чудесъ города Петербурга, то-есть о томъ, что въ этомъ красивомъ и поглощающемъ деньги городѣ, не взирая на его комфортъ и кажущееся богатство, почти ежедневно въ зимнюю пору (и особенно около праздниковъ) -- почти ежедневно, говорю я, появляются цѣлые десятки, иногда сотни безпріютныхъ страдальцевъ? Вижу, вижу, къ чему онъ клонитъ, нечестивецъ -- на этомъ мѣстѣ перебиваетъ мою рѣчь чиновникъ Корыстолюбовъ -- опять онъ намѣревается слупить съ меня кое-что на пріюты или тамъ на призрѣніе разныхъ салопницъ, заслуживающихъ одного презрѣнія!
-- Ну, меня-то не проведешь, какъ ни пой Лазаря, добавляетъ съ своей стороны огорченный землевладѣлецъ Тарарыкинъ.