-- Съ меня-то ты не получишь ни обола, въ свою очередь (застегивая сюртукъ наглухо) произноситъ Волдыревъ, директоръ акціонерной компаніи: -- надоѣли мнѣ эти мягкосердые попрошайки до злого горя. Сегодня на школу, завтра на нуждающихся учоныхъ, послѣ завтра на пьяныхъ музыкантовъ... Нѣтъ, слуга покорный, проваливай себѣ лучше съ своими безпріютными!

Такъ огорошили меня, на первыхъ же строкахъ статьи, трое изъ моихъ усерднѣйшихъ читателей. Да остановитесь же, ради самого Бога, мои противники филантропіи! Выслушайте въ чемъ дѣло, а уже затѣмъ устремляйте на меня громы вашего негодованія! Бей, но только слушай, говорилъ Ѳемистоклъ Эврибіаду, а можетъ быть Сократъ Аристофану. За что же вы, безцѣнные цѣнители моего таланта, поднимаете на меня гоненіе, не выслушавъ предварительно моей рѣчи? Я вовсе не филантропъ. Я никогда не надоѣдалъ вамъ подписками на салопницъ, зная, что одни салопы вашихъ супругъ, поглощая гибель дорогой матеріи, васъ самихъ ввергаютъ въ безденежье. Если вашимъ дочкамъ просторно и прохладно въ ихъ непомѣрныхъ кринолинахъ, за-то вамъ жутко: вы сама стѣснены кругомъ и едва духъ переводите. Все это я знаю хорошо. Я самъ съ яростью отвергаю всѣ предлагаемые мнѣ билеты на благотворительные спектакли. Воззванія къ моему кошельку уже давно я встрѣчаю злобнымъ, ядовитымъ и мефистофельскимъ смѣхомъ. Не дальше, какъ въ прошломъ сентябрѣ, проживая на своей мызѣ --ской губерніи, я получаю отъ нашего станового пристава пакетъ офиціальнаго вида, и, развернувъ его, сталъ свирѣпѣе всякаго леопарда. Лызгачовъ, въ ту пору гостившій у меня, поспѣшилъ выхватить бумагу изъ моихъ рукъ, и прочелъ ее громко. Въ бумагѣ сей, писанной циркулярно, уѣздный предводитель приглашалъ помѣщиковъ нашего околотка открыть свои денежные сундуки и принести жертвы въ пользу какой-то русской консерваторіи. И очень красно писалъ, разбойникъ, ужь такое бойкое перо у его письмоводителя! Музыка, дескать, составляетъ одно изъ благороднѣйшихъ искусствъ, даже какъ бы отраду жизни, а русскій дворянинъ всегда идетъ впереди всѣхъ, и весь образованный міръ признаетъ, какъ полезно имѣть въ Петербургѣ разсадникъ артистовъ пѣнія. Заговорилъ даже, хитрецъ, о нашемъ времени прогреса и благихъ начинаній! Тутъ же находился и списокъ дворянамъ, графа для занесенія суммъ изъ нашихъ сундуковъ и суммъ, пожертвованныхъ на консерваторію. Пока я пыхтѣлъ и готовился разразиться гнѣвомъ, Лызгачовъ пробѣжалъ денежную графу: въ ней стояли лишь два съ полтиной отъ помѣщицы Ерундищевой; всѣ остальные мои сосѣди написали только: "читалъ", "читалъ", или "читалъ съ удовольствіемъ!" Это меня успокоило и увеселило. Я тутъ же далъ сотскому полтинникъ, и прогналъ его съ моей мавританской виллы.

Вотъ, дорогой мой читатель, какъ поступаю я, съ нѣкоторыхъ поръ, по части вызововъ къ пожертвованіямъ въ пользу общую! Неужели же и послѣ этого ты будешь способенъ подумать, что я намѣреваюсь содрать съ тебя что нибудь на безпріютныхъ страдальцевъ? Успокойся, эти безпріютные страдальцы, можетъ быть, богаче насъ съ тобою. Во всякомъ случаѣ они нуждаются не въ подаяніи, даже не въ благотворительной подпискѣ. Правда, они скитаются по стогнамъ столицы нашей, но скитаются не въ слѣдствіе бѣдности. Имъ дѣйствительно нуженъ кровъ и пріютъ, но они готовы расплатиться за эти блага чистыми деньгами, безъ малѣйшаго скалдырничанья. А между тѣмъ у нихъ нѣтъ ни пріюта, ни крова! Тутъ-то мы и договорились до сущности дѣла, коснулись истиннаго петербургскаго чуда -- чуда непослѣдняго въ натекъ городѣ, обильномъ всякими чудесами. Разскажите-ка вы лондонцу, парижанину, берлинцу -- да что: я привожу столичныхъ сибаритовъ!-- разскажите вы какому-нибудь обитателю темнаго города Безансона, что у насъ, въ Петербургѣ, съ толстымъ бумажникомъ въ карманѣ, можно цѣлыя сутки и болѣе остаться безъ крова; онъ засмѣется вамъ въ лицо, и сочтетъ васъ, коли не сѣвернымъ варваромъ, то ужь навѣрно сѣвернымъ сквернымъ вралемъ преглупаго сорта. А между тѣмъ оно вполнѣ справедливо. Пріѣхавши въ городъ Безансонъ, даже въ какой-нибудь городокъ Вартбургъ, вы, черезъ десять минутъ послѣ въѣзда въ городскія ворота, видите себя подъ кровлей, въ чистой комнатѣ, на свѣжей постели. Душа ваша наполнена сладкимъ сознаніемъ того, что, съ основанія гостивицы, вами занятой, ни одна блоха въ ней не прыгала, подобно рѣзвой антилопѣ, и что встрѣтиться во время сна съ гнуснымъ клопомъ такъ же невозможно, какъ открыть семью плезіосауровъ около вашего дорожнаго чемодана. А въ Петербургѣ, нашей сѣверной столицѣ, такъ ли оно? дозвольте спросить васъ. Всегда ли утомленный путникѣ находитъ себѣ сносный пріютъ въ нашемъ, но видимому, столь щеголеватомъ городѣ? И кому изъ пріѣзжихъ людей не приходилось, вмѣсто отдыха на свѣжей постели, съ проклятіями объѣзжать петербургскія улицы, объѣзжать ихъ не для увеселенія, объѣзжать ихъ не туристомъ, а изнеможеннымъ, взбѣшеннымъ, доведеннымъ до отчаянія, въ полномъ смыслѣ слова, безпріютнымъ страдальцемъ?

У всякаго мыслителя есть своя спеціальность. Антропофаговъ дуетъ препламенныя статьи о томъ, какими путями даровать современной французской имперіи свободу и неслыханное благосостояніе. О существованіи этихъ статей въ Парижѣ и не подозрѣваютъ, но тѣмъ не менѣе я чту политическія дарованія Антропофагова. Пайковъ цифрами доказываетъ, что выкупныя облигаціи должны покупаться съ огромной преміей, и я считаю Пайкова мудрымъ экономистомъ. Моя спеціальность несравненно проще. По званію Петербургскаго Туриста, я держу себя вдалекѣ отъ глубокихъ умствованій. Не скрываясь ни передъ кѣмъ, я сознаюсь, что для меня вопросъ о томъ -- доведется ли мнѣ когда-либо сидѣть въ театрѣ, не дыша отвратительнымъ, раскаленнымъ воздухомъ, кажется интереснѣе задачи о томъ, созрѣли мы, или не созрѣли. Если бъ какой-нибудь умный трактирщикъ изобрѣлъ средство кормить одинокихъ и небогатыхъ людей Петербурга обѣдомъ, чистымъ и дешовымъ, въ то же время я предпочелъ бы дружбу сего торговца дружбѣ перваго изъ политическихъ мудрецовъ нашей столицы. При такихъ прозаическихъ, копеечныхъ, будничныхъ стремленіяхъ, мудрено ли, что я не возлагаю никакихъ надеждъ на всѣ проекты нашихъ земскихъ банковъ, но весьма интересуюсь тѣмъ, подешевѣютъ ли петербургскія квартиры вслѣдствіе того, что количество богатаго городского населенія убавилось? Господинъ N. учреждаетъ новую газету, и я противъ нея ничего не имѣю, и не желаю ему зла, но сочувствіе мое къ ней крайне слабо. Предположимъ же теперь, что господинъ N., раздумавши издавать газету, вознамѣрился открыть гостиницу для пріѣзжающихъ -- гостиницу пріятную, пристойную, съ вкуснымъ табльд'отомъ и чистыми постелями; я радостно привѣтствовалъ бы такое предпріятіе, и сталъ бы въ ряды его ревностнѣйшихъ хвалителей. И въ томъ нѣтъ ничего удивительнаго. Даже самые финансисты, составляющіе проекты земскихъ банковъ, отлично знаютъ, что опрятный обѣдъ за недорогую цѣну можетъ состояться, если за эту мысль ухватится человѣкъ знающій. Равнымъ образомъ ежедневныхъ газетъ, въ родѣ газеты господина N., всегда было и будетъ достаточно: между тѣмъ, какъ въ томъ же городѣ Петербургѣ, со дня его основанія и до сей поры, не существовало и не существуетъ даже одной благопристойной гостиницы для пріѣзжающихъ.

Весьма недавно еще, въ концѣ истекшаго декабря мѣсяца, мнѣ понадобилось встрѣтить московскій поѣздъ на станціи Николаевской желѣзной дороги. Кончивъ свое дѣло и увидавшись съ кѣмъ слѣдуетъ, я поѣхалъ домой, и дорогою обогналъ извощичью карету, нагруженную чемоданами; въ каретѣ сидѣли мужчина и женщина, съ лица какъ будто мнѣ знакомые. Черезъ два часа я опять выѣхалъ изъ дома, и около Конюшенной снова встрѣтилъ ту же карету, съ тѣми же чемоданами и тѣми же двумя странниками. Еще черезъ два часа довелось мнѣ ѣхать по Большой Морской, и что же? Та же карета, съ тѣмъ же грузомъ, снова у подъѣзда ***ской гостиницы; но должно быть нумеровъ не было, или помѣщеніе оказывалось подлымъ, ибо кавалеръ отчаянно ругался съ привратникомъ, а дама, совершенно изнурившись, дремала. День стоялъ страшно сырой и скверный, съ лошадей валилъ паръ: видно было, что между двумя нашими послѣдними встрѣчами, большая часть городскихъ улицъ обозрѣвалась понапрасну. Мнѣ некогда было остановиться: я торопился по дѣлу. Кончивши всѣ утреннія занятія, и затѣмъ отобѣдавъ у Халдѣева, я вновь очутился на улицѣ, уже при свѣтѣ романтическаго мѣсяца, и что же? Будто на смѣхъ, около Исакіевской площади снова повстрѣчалась мнѣ та же самая, столь часто упоминаемая карета съ чемоданами. Тутъ уже невыразимая жалость проникла мое сердце, жалость къ бѣднымъ извощичьимъ клячамъ, жалость къ изнуренному возницѣ, жалость къ обоимъ пріѣзжимъ, какъ казалось доведеннымъ до изступленія. Господинъ со знакомой физіономіею на половину высунулся изъ окна, и какъ бы раздумывалъ, не покончить ли ему съ жизнью, бросившись головой на мостовую, мѣстами непокрытую снѣгомъ! Когда я поравнялся съ экипажемъ и лунный лучъ озарилъ немного мою величественную физіономію, сей безпріютный страдалецъ замахалъ руками и возопилъ: "Иванъ Александровичъ, Иванъ Александровичъ, если вамъ дорого ваше званіе Петербургскаго Туриста, то подайте руку помощи двумъ несчастливцамъ, не знающимъ куда преклонить голову!"

Я подъѣхалъ ближе, и призналъ знакомыхъ незнакомцевъ. Звались они m-r и m-me Бубликовъ; познакомились мы за границей, гдѣ юная чета, о коей упоминается, проводила свои медовые мѣсяцы. И мужа, и жену я зналъ за людей смирныхъ, порядочныхъ, довольно богатыхъ. За границей зажились они долѣе, чѣмъ предполагали; оттуда пробрались въ свое имѣніе, изъ имѣнія въ Москву, а изъ Москвы въ Петербургъ, дабы повеселиться много. И нечего сказать, отличное веселье ждало ихъ, на первый день пріѣзда! "Ни о чемъ подобномъ я не слыхивалъ въ мою жизнь!" объявилъ мнѣ Бубликовъ почти со слезами. "Съ самаго утра и вотъ до этого поздняго часа мы не имѣемъ пріюта, не ѣли, не пили и не спали. Сперва мы. сами были немного виноваты. Намъ хотѣлось помѣщенія опрятнаго или, по крайней мѣрѣ, благопристойнаго, и мы отвергли нѣсколько грязныхъ нумеровъ, но свободныхъ по разнымъ гостиницамъ. Жена моя немного избаловалась за границей, къ тому же она не можетъ входить на высокія лѣстницы. Но затѣмъ, ручаюсь вамъ, мы не были взыскательны. Мы подъѣзжали къ нѣсколькимъ отелямъ, и всюду встрѣчало насъ роковое: "вездѣ занято!" Отказавшись отъ пріютовъ, сколько нибудь фешенебльныхъ, мы стали просить крова вездѣ, гдѣ только стояли слова: "гостиница для пріѣзжающихъ". Но въ этихъ порахъ мы натыкались на одно и тоже: или намъ представлялась грязь невообразимая, непереносимая, или намъ говорили, что "въ нумера можно лишь приходить часа на два!" Что тутъ дѣлать, гдѣ провести ночь, и гдѣ сколько-нибудь оправиться отъ утомленія. Не зная, что выдумать, мы ночти рѣшились опять ѣхать туда, куда пускаютъ часа на два. Два часа по крайней мѣрѣ просидимъ въ теплѣ, а можетъ быть еще и чаю напьемся!"

Оставить знакомаго человѣка на подобномъ отчаянномъ и позорномъ рѣшеніи было бы безчеловѣчьемъ. Пригласить Бубликовыхъ къ себѣ и предоставить имъ двѣ три комнаты -- съ другой стороны было бы стѣсненіемъ и для меня и для самихъ пріѣзжихъ. Однако слѣдовало же на что-нибудь рѣшиться: бѣдная жена несчастливца глядѣла совсѣмъ больною, даже жаловалась на лихорадку. Я велѣлъ кучеру ѣхать въ Галерную улицу, поѣхалъ самъ впередъ, остановился около одного чистенькаго дома, поднялся по парадной лѣстницѣ -- и чрезъ нѣсколько минутъ уже сидѣлъ съ супругами Бубликовыми передъ каминомъ, къ щегольской, устланной коврами комнатѣ, откуда былъ ходъ въ другой покой съ постелью и всѣмъ нужнымъ для туалета. И расположеніемъ и убранствомъ и удобствами, добытый мною апартаментъ совершенно напоминалъ частные пансіоны для жильцовъ въ Лондонѣ, Эдинбургѣ или Брайтонѣ.

-- Вы насъ привезли во дворецъ Сарданапала, повторялъ Бубликовъ, сжимая мою руку: -- вы не только насъ выручили изъ бѣды, но согрѣли, спасли, пріютили и за такую малую плату! Скажите же, по крайней мѣрѣ, гдѣ мы находимся, и что это за строгая фея-хозяйка, первыя минуты глядѣвшая на насъ съ женой не вполнѣ дружелюбно?,

-- Хозяйка ваша, отвѣчалъ я: -- есть англичанка, въ первый разъ отъ роду допустившая въ furnished appartements россійскаго человѣка съ его россійскою же супругою. Квартира, на коей вы находитесь, есть не гостинница, не отель, не пансіонъ, а нѣчто въ родѣ подворья, открытаго для однихъ подданныхъ королевы Викторіи, да и то если они имѣютъ въ свою пользу лучшую рекомендацію отъ прежнихъ жильцовъ заведенія. Я вамъ сообщу любопытное и вмѣстѣ съ тѣмъ позорное для Петербурга свѣдѣніе, драгоцѣнный мой Николай Борисовичъ! Ни одинъ иноземецъ съ достаткомъ, уважающій себя, не позволитъ себѣ пристать въ какой-нибудь изъ петербургскихъ гостинницъ, безъ крайней необходимости. Петербургскія гостинницы для англичанина, американца, богатаго нѣмца и такъ далѣе суть ничто иное, какъ вмѣстилище грязи, хорошо еще если не съ буйствомъ и развратомъ. Зная, что Петербургъ не выносимъ по этой части, каждый туристъ, собираясь къ намъ, добываетъ себѣ рекомендательное письмо для передачи въ одно изъ подворьевъ въ родѣ вотъ этого. Не запастись письмомъ такого рода для него почти то же, что не захватить съ собой банкирскаго кредитива. Въ свою очередь и содержатели иностранныхъ подворьевъ дѣлаютъ все, что могутъ для удобства лицъ, имъ рекомендованныхъ, а первая ихъ забота -- произношу это съ краской стыда на физіономіи -- первая ихъ забота... не пускать къ себѣ ни подъ какимъ видомъ русскихъ постояльцевъ. На чемъ основана сія мѣра -- я самъ не вполнѣ понимаю; надо будетъ когда-нибудь разобрать это дѣло пообстоятельнѣе. Теперь намъ не до того; у супруги вашей смыкаются глазки, сами вы говорите въ носъ, и, кажется, захватили славный насморокъ. Отдохните же, выспитесь, а завтра не забудьте отыскать себѣ квартиру: мисстрисъ Ольмстедъ, хозяйка ваша, положительно объявляетъ, что она отдала вамъ апартаментъ лишь на одни сутки, а она и аккуратна, и неумолима.

Мы простились и я вышелъ по длинному корридору въ небольшую залу, гдѣ постояльцы обыкновенно обѣдали. Мисстрисъ Ольмстедъ догнала меня въ этой комнатѣ и спросила меня ласково, но съ оттѣнкомъ недовѣрія въ голосѣ: