Между тѣмъ прошли сутки, и на вечерѣ у ного-то изъ общихъ знакомыхъ я встрѣтилъ Бубликова Николая Борисыча. Онъ совершенно отдохнулъ, кое-какъ справился съ насморкомъ, но жена его еще не совсѣмъ оправилась отъ дороги, да и по части нарядовъ не устроилась, такъ что ея не было на вечерѣ. "Спасибо вамъ, тысяча разъ вамъ спасибо", сказалъ молодой супругъ, увидавши меня: "мы отдохнули, какъ нельзя лучше и уже перебрались на квартиру, которую безъ меня пріискалъ намъ дядя. Долго не позабуду я вчерашняго безпріютнаго дня и гостепріимной мисстрисъ Ольмстедъ. Конечно мы съ ней разошлись не совсѣмъ дружелюбно... но ужь у англичанокъ отъ природы брюзгливый характеръ!"
Меня словно что-то кольнуло въ сердце при этихъ словахъ. Я вообще скупъ на рекомендацію, и мнѣ крайне тошно, когда человѣкъ обманетъ мое довѣріе, хотя бы въ самомъ неважномъ дѣлѣ. Помню я, какъ третьяго года я рекомендовалъ нѣсколькимъ пріятелямъ моимъ одно періодическое изданіе, вожатый коего, принимая изъ кассы гонораріи сотрудниковъ, расписывался въ книгѣ, клалъ деньги въ свой карманъ, о затѣмъ не сказывался дома. Вотъ на что натыкаются иногда люди, щедрые по части рекомендацій. Неужели Бубликовы оказались грязными бухарцами? Неужели я во зло употребилъ услужливость доброй старушки? Въ первое же утро я поѣхалъ въ Галерную, какъ бы затѣмъ, чтобъ поблагодарить мисстрисъ Ольмстедъ. Въ отвѣтъ на мою вѣжливость, хозяйка подворья отвѣтила мнѣ тѣмъ же самымъ, то-есть удержалась отъ всякихъ комментаріевъ по поводу своихъ недавнихъ гостей русскаго племени. Но по лицу ея угадавъ, что не все ладно, я самъ поспѣшилъ освѣдомиться, не оказались ли мои русскіе друзья гнусными постояльцами?
-- Го! сказала мисстрисъ Ольмстедъ, обезоруженная моей кротостью: -- гнусными?... это много. Я ждала, что будетъ хуже.
-- Неужели же точно они были... были...
-- Го? спросила мисстрисъ Ольмстедъ (мы говорили порусски).
-- Pigs?
-- Го, го, го! pigs?... это ужь много. Такъ себѣ, развѣ очень немножко... Впрочемъ идите за мной, я покажу вамъ ихъ комнаты.
Мы вошли въ нумеръ, изъ котораго супруги Бубликовы выѣхали лишь наканунѣ вечеромъ. Хорошо, что я видалъ эти комнаты въ ихъ чистомъ и нормальномъ видѣ: безъ этого я и до сихъ поръ не повѣрилъ бы, на что способенъ распущенный русскій внѣ Парижа и Лондона, подъ своимъ роднымъ, сѣвернымъ небомъ, въ столицѣ своей собственной родины!! Въ пріемной комнатѣ (drawing room), гдѣ мы сидѣли у камина, весь коверъ былъ усыпанъ пепломъ отъ трубки, шолковая матерія на одномъ креслѣ была прорвана, у стула отломана ножка, на хорошенькомъ инкрустированномъ столѣ пили чай, пролили его, и должно быть подбавили къ чаю очень много сахара, потому-что по всей поверхности стола сіяла одна какая-то липкая масса. Затѣмъ мы прошли въ спальню, и тутъ ужь, признаюсь, ротъ мой раскрылся отъ удивленія, а руки мои -- если бъ только супруги Бубликовы тутъ подвернулись -- совершили бы нѣчто нехорошее. Представь себѣ, мой драгоцѣнный читатель, картину безмѣрнаго и настоящаго свинства! Бѣлыми занавѣсками постели кто-то обтиралъ, вѣроятно замокшіе сапоги или калоши. На коврѣ, кромѣ пепла, оставались слѣды, свидѣтельствовавшіе, что любимый шпицъ m-me Бубликовой покоился въ одной комнатѣ съ господами. Умывальный кувшинъ оказался разбитымъ, а вода пролитою по комнатѣ; наконецъ было несомнѣнно, что который либо изъ супруговъ любилъ курить папиросу ночью, ибо одна подушка, простыня на постели и салфетка. покрывавшая ночной столикъ, оказывались прожженными.
Не могу и разсказать, какъ мнѣ стало совѣстно. Вѣдь могли же эти люди когда-то съ опрятностью жить въ Луврскомъ отелѣ, не прожигать въ немъ бѣлья папиросами, не возить съ собой гнусной собаки, держать себя благопристойно, какъ подобаетъ лицамъ, величаемымъ отъ трактирной прислуги именемъ русскихъ графовъ! Ужь если бъ они и въ Парижѣ вели себя свиньями, право было бы несравненно лучше...
Послѣ этого ужь и не знаю -- жалѣть ли мнѣ о безпріютныхъ скитальцахъ города Петербурга?