VI.
Мысли моего друга, швейцара Макара Парфентьевича, о причинахъ упадка знатныхъ родовъ нашего отечества.
Я не ошибся, предполагая, что мой читатель полюбитъ мудраго привратника княгини Чертопхаевой, швейцара Макара Парфентьевича. Ужь если его полюбилъ обличитель Коперпаумовъ; если сей суровый поэтъ и каратель людскихъ пороковъ объявилъ, что мѣсто означеннаго мудреца не въ передней, а на ступеняхъ мраморнаго Атенея, подъ голубымъ небомъ древней Греціи: то какже было остальной толпѣ простыхъ смертныхъ не плѣниться моимъ изящнымъ пріятелемъ? Мнѣ достовѣрно извѣстно, что многіе цѣнители "Замѣтокъ Петербургскаго Туриста" нарочно ходили мимо палаццо Чертопхаевыхъ; а какъ радовались они, когда, въ награду ихъ усердія, изъ зеркальной двери выглядывалъ мудрецъ, приковавшій къ себѣ ихъ вниманіе. Говорятъ, что одинъ начальникъ отдѣленія пробовалъ заговаривать съ Макаромъ Парфентьичемъ, но остался недоволенъ сухостью его манеръ, а равно и холодностью отвѣтовъ. Лиди Геліотропова желаетъ имѣть фотографическую карточку моего друга швейцара, для храненія ея въ альбомѣ, вмѣстѣ съ портретами другихъ великихъ современниковъ, но едва ли она достигнетъ своей цѣли: Макаръ Парфентьичъ по части женщинъ суровъ и не податливъ, а объ ихъ поклоненіи заботится менѣе, чѣмъ я, напримѣръ, забочусь о добромъ мнѣніи учоныхъ подругъ нашей русской музы Анны Егоровны. Впрочемъ, я долженъ предувѣдомить многочисленныхъ чтителей Макара Парфентьича, что они, какъ нарочно, выбрали неудачную пору для изученія его и знакомства съ его персоною. Всѣ послѣдніе дни достойный нашъ швейцаръ былъ въ хлопотахъ, сперва, по случаю возвращенія въ Петербуръ самой княгини Чертопхаевой, а затѣмъ, по причинѣ великолѣпнаго бала, ею даннаго. Выходило такъ, что даже лицезрѣніемъ моего новаго друга не всякій могъ наслаждаться по произволу: мудрый привратникъ уже не стоялъ передъ дверью палаццо на тротуарѣ, зѣвая, нюхая табакъ и презрительно обзирая мимоидущую шваль въ родѣ нашего брата. Самая дверь рѣзного орѣховаго дерева, съ зеркальными стеклами, была закрыта палаткою изъ какого-то полосатаго равендука, бѣлаго съ розовымъ -- все это предвѣщало балъ и, стало-быть, большіе хлопоты обитателямъ дворца, отъ хозяйки до мелкихъ домочадцевъ. За нѣсколько дней до вечерняго пира, домъ княгини Чертопхаевой походилъ на грозную твердыню, запасающуюся матеріалами для долгой осады. Поваренки шныряли по улицѣ съ корзинами; въ ворота въѣзжали возы съ какими-то таинственными тюками; легіоны лакеевъ въ красныхъ камзолахъ толпились у боковыхъ подъѣздовъ; Макаръ Парфентьевичъ держалъ себя грозно и на высокомъ челѣ его гнѣздились высокія думы. Съ друзьями онъ обращался не только сухо, но повелительно; я самъ видѣлъ, какъ по одному его знаку статскій совѣтникъ Потапенко бѣжалъ въ цвѣточный магазинъ за какимъ-то бананомъ, и потомъ самъ устанавливалъ этотъ бананъ на лѣстницѣ, около статуи, изображающей пляшущаго сатира! Равнымъ образомъ и меня Макаръ Парфентьичъ пытался употребить на работы, по вящему украшенію сѣней палаццо: онъ велѣлъ мнѣ перетащить античный бюстъ Катона поближе къ бронзовому канделябру, около самого начала парадной лѣстницы, но видъ римскаго стоика наполнилъ душу мою демократическимъ чувствомъ, и я отдѣлался какой-то шуточкой. Зато швейцаръ на меня покосился, и послѣднее время почти не бесѣдовалъ со мною.
Наступилъ вечеръ бала. Такъ какъ моя квартира находится въ двухъ шагахъ отъ палаццо, а окна кабинета выходятъ прямо противъ главнаго подъѣзда, то я спѣшилъ сѣсть къ окну, вооружиться отличной зрительной трубкой и предаться наблюденіямъ. Дворецъ сіялъ огнями; равендуковая полосатая палатка просто горѣла; около нея, въ почтительномъ ожиданіи, толпилась кучка плебеевъ, жаждущая поглядѣть, какъ будутъ входить въ домъ великосвѣтскіе гости княгини Чертопхаевой. Живо припомнилось мнѣ, по этому случаю, какъ одинъ нашъ русскій филантропическій журналъ, въ отдѣлѣ модъ (où diable la philantropie va-t-elle же nicher?), разсказывалъ о какомъ-то блестящемъ балѣ, среди Парижа, во время котораго толпа босыхъ и одѣтыхъ рубищами пролетаріевъ, стоя около подъѣзда, уныло глядѣла на кареты и сіяющихъ брилліантами барынь. Статья трогала до слезъ, и авторъ ея немало гордился, и редакція радовалась; но, къ сожалѣпію, какой-то циникъ замѣтилъ, что въ Парижѣ никто не ходитъ босикомъ, и что несчастливца въ раздранномъ рубищѣ тамъ и полиція не подпуститъ къ дверямъ роскошныхъ отелей. Не знаю, на сколько справедливо сіе замѣчаніе; помнится однако, что и я видѣлъ въ Парижѣ людей съ разорванными сапогами, но босыхъ несчастливцевь не встрѣчалъ ни разу. Какъ бы то ни было, чувствительный авторъ весьма огорчился, и отдѣлъ модъ, ему порученный, болѣе не блисталъ трогательными отступленіями.
Къ дѣлу однако же. Палаццо сіялъ, музыка гремѣла, карета подъѣзжала за каретою; дамы выпархивали оттуда, подобно монахинямъ святой Розаліи, которыя въ "Робертѣ-Дьяволѣ" такъ хорошо показываютъ намъ свои познанія по части антраша, батмановъ и стоянія на большомъ пальцѣ правой ноги предъ очами изумленнаго пустынника. Каюсь, однако же, въ томъ, что я, нижеподписавшійся, гостями занимался мало; все же свое вниманіе посвятилъ фигурѣ друга моего Макара Парфентьевича, ясно рисовавшейся передо мною, посреди сѣней, залитыхъ огнями. Онъ былъ прекрасенъ -- этому всякій безъ труда повѣритъ. Онъ былъ величавъ -- и въ этомъ приговорѣ нѣтъ ничего новаго. Но, сверхъ всего сказаннаго, нашъ швейцаръ оказывался великимъ дипломатомъ, ужь конечно во сто разъ превосходнѣе какого-нибудь перуанскаго или чилійскаго посланника. Онъ не метался изъ угла въ уголъ; не выдѣлывалъ глупыхъ штукъ булавою, не кидался туда и сюда безъ толка -- вся его роль заключалась въ выраженіи лица и осанки: но, боги Олимпа, что эта была за осанка, что это было за выраженіе! При появленіи лицъ, истинно высокихъ и нехудородныхъ, вся особа Макара Парфентьевича озарялась, и самъ онъ дѣлался похожъ на жреца-брамина, когда съ нимъ равняется колесница богини Кали. При входѣ молодыхъ людей знатнаго племени или юныхъ еще герцогинь, къ почтительному взгляду присоединялось нѣчто, какъ бы патріархально-ласковое. Выскочекъ и, такъ называемыхъ, втершихся въ свѣтъ людей позлащенный привратникъ озиралъ вѣжливо, тихо, но холодно. Когда же, въ числѣ другихъ гостей, появились въ сѣняхъ члены чернокнижной компаніи (художникъ Плясуновъ, Евгенъ Холмогоровъ, Щелкоперовъ Симонъ), лицо Макара Парфентьевича для меня стало краснорѣчивѣе всякаго послѣобѣденнаго спича. Оно говорило: "А, и васъ пригласили? Что жь? я васъ не умерщвлю, вотъ и вамъ честь отъ меня -- приглашеніе княгини должно быть священно. Но, что васъ приличнѣе было бы выгнать съ задняго крыльца палкою, то знаю и я и вліятельнѣйшія лица изъ прислуги. Вы пріѣхали на мерзостныхъ извощикахъ, ваши шубы изъ облѣзшаго енота возбуждаютъ отвращеніе офиціантовъ, и вообще, говоря между нами, хорошо сотворите вы, если пройдетесь разокъ по комнатамъ, да уѣдете на пляску къ какому нибудь Ефремову! Dixi". Но опустимъ завѣсу на событія этого пиршественнаго вечера: тутъ требуется не мое медвѣжье перо, а нужна лира какого-нибудь извѣстнаго фельетониста Мухоярова.
Въ день, слѣдовавшій за баломъ, я не видалъ Макара Парфентьевича, и даже не искалъ съ нимъ свиданія. Я зналъ, что во всѣхъ блистательныхъ домахъ день послѣ бала -- есть день полнаго отдыха для прислуги и пиршественныхъ собраній для ея высшихъ представителей. Остатки ужина и сластей, недопитыя (а очень часто и утаенныя) бутылки, въ соединеніи съ кое-какими дополнительными яствами, услаждаютъ дневной досугъ буфетчика, швейцара, старшаго камердинера, повара и иныхъ сановниковъ. Смѣю сказать, что пиры старшей прислуги богатыхъ домовъ, на другой день всякаго бала, составляютъ приманку для философа; но, увы! попасть на нихъ труднѣе, чѣмъ провести день запросто въ семьѣ герцога Девонширскаго! За одну такую бесѣду (не въ семьѣ герцога Девонширскаго, а въ кругу Макара Парфентьевича и его товарищей) я далъ бы весьма многое. Сколько тутъ тратится знанія свѣта и практическаго любомудрія! Сколько разсказывается тайнъ, никѣмъ неподмѣченныхъ! Сколько сообщается новостей и безжалостныхъ обличеній! О, когда бы лорды и всѣ леди нашего города знали, что говорится о нихъ сановитыми служителями, въ томъ самомъ домѣ, гдѣ они вчера порхали такъ беззаботно; если бъ вѣдали они и онѣ, сколько тайнъ у нихъ подмѣчено, сколько семейныхъ, потаенныхъ исторій вытащено на свѣтъ Божій! "Плохо графинѣ Иринѣ Дмитріевнѣ: графъ-то опять сошолся съ сорокалѣтней танцоркой!" -- "А видѣли вы, Макаръ Парфентьевичъ, какая у самого-то шубенка плохая?" -- "Еще бы нѣтъ; черезъ своего швейцара у евреевъ деньги занимаетъ!" -- "А Дарья Савельевпа-то все ходила какая печальная? Французскій-то швалье теперь на другую старушку мѣтитъ".-- "Ну, швалье конечно францусъ; въ карманѣ два франка всего какъ говорятъ по-ихнему, а вотъ, братцы вы мои съ чего этотъ ражій князь Чурабзатовъ за старухами увивается?" -- "Дался тебѣ этотъ князь. Что въ немъ проку-то: мурыжка, азіятъ, на Кавказѣ въ карты передергивалъ. Давно ли его отецъ въ дрянномъ архалукѣ изъ Грузіи притащился?" И такъ далѣе, и такъ далѣе, и каждый изъ бывшихъ танцоровъ можетъ сказать, что его навѣрно проберутъ по косточкамъ, не давая пощады.
Но день сатурналіи конченъ, объѣдки всѣ поѣдены, остатки отпущенныхъ и затаенныхъ винъ выпиты, и еще чрезъ одну ночь все вступаетъ въ обычную колею, не лишонную величавости. Вчера камердинеръ Антонъ заочно подшучивалъ даже надъ молодымъ княземъ-хозяиномъ; сегодня онъ полонъ подобострастія къ главамъ дома, полонъ суровости къ случайному гостю, пріѣхавшему не въ своемъ экипажѣ. Вчера Макаръ Парфентьичъ осуждалъ баронессу Иду Богдановну, за дурное продовольствіе ея прислуги; вчера вечеромъ онъ пѣлъ басомъ: "Предстань предъ насъ, большая сребряная кружка!" а сегодня онъ сумраченъ, тихъ, одинокъ, и, конечно, скорѣе пойдетъ на смерть, нежели промурлыкаетъ малѣйшую ноту, изъ самаго невиннаго романса. Однако, и въ этомъ періодѣ сумрачности бываетъ своя прелесть. Мудрецы, подобные швейцару княгини Чертопхаевой, чрезвычайно глубоки послѣ дня усталости и другого дня крѣпкой попойки. Глаза ихъ нѣсколько соловѣютъ, но мысль изощряется. Въ эту пору, для человѣка проницательнаго и почтительнаго, ихъ бесѣда доставляетъ своего рода высокое наслажденіе.
-- Здравствуйте, мой наидостойнѣйшій Макаръ Парфентьевичъ! сказалъ я, на свѣжемъ утреннемъ холодкѣ подходя къ подъѣзду, около котораго стоялъ нашъ привратникъ, протирая глаза и устремляя не совсѣмъ ласковые взгляды вдоль по улицѣ.
-- А, и вы тутъ: дайте-ка табаку вашего. Видно у васъ никакого дѣла за душой нѣтъ: утро не началось, а ужь по улицѣ шмыгаете!
-- Мы люди темные, какому быть у насъ дѣлу?... Ну, что балъ третьегоднишній? Все хорошо было?