И я показалъ видъ, что хочу удалиться, но мой позлащонный собесѣдникъ удержалъ меня за рукавъ бекеши.
-- Войдемте-ка лучше въ сѣни, сказалъ онъ, съ многообѣщающимъ, нѣсколько задумчивымъ видомъ.-- Въ домѣ еще всѣ спятъ, можно покалякать на досугѣ. Эхъ, Иванъ Александрычъ, сударь ты мой, кабы зналъ ты, что у меня на душѣ послѣ эфтова бала... Но тутъ ораторъ остановился: онъ, очевидно, не хотѣлъ показать себя сѣтующимъ или недовольнымъ.
Мы усѣлись въ теплыхъ, еще не совсѣмъ посвѣтлѣвшихъ сѣняхъ, словно устроенныхъ для глубокой и мудрой бесѣды. Мраморный сатиръ плясалъ подъ бананомъ, о космъ уже было упомянуто; бюстъ Катона взиралъ на насъ ласково; роща растеній еще не была убрана съ лѣстницы; невдалекѣ красовался бронзовый переносный фонтанъ, въ его бассейнѣ еще была вода, трубки по временамъ булькали и пускали струйки влаги. Я сѣлъ на рѣзномъ ясеневомъ стулѣ, и сладко задумался, а хозяинъ мой немедленно впалъ въ одну изъ импровизацій, въ которыхъ онъ имѣлъ мало соперниковъ.
-- Я человѣкъ простой, началъ онъ: -- къ дому княжескому приверженъ, и, ужь про княгиню нашу не говоря, самого молодого князя не покину, якшайся онъ себѣ хоть съ какими художниками. А все-таки порою сердце защемитъ, когда стану я вспоминать, что были князья Чертопхаевы прежде, и какой они теперь малой силой въ свѣтѣ пользуются. Я, сударь вы мой, много десятковъ лѣтъ въ большомъ кругу прожилъ; вотъ въ этихъ сѣняхъ разныхъ принцевъ, да, можетъ быть, и чужестранныхъ королей видѣлъ, а потому, такъ сказать, вамъ-то, простому человѣку, моихъ мыслей не понять сразу. Вамъ все хорошо, гдѣ день, гдѣ ночь, сегодня съ Иваномъ, завтра съ Петромъ, гдѣ весело да гдѣ любятъ выпивку, туда вы и примазались. Наше дѣло совсѣмъ не такое. Многое помню я, сударь вы мой; многое видалъ я на вѣку своемъ, да какъ приберу я на память наши прежнія, самыя княжескія дѣла, такъ временемъ и станетъ грустно. Было-съ время, батюшка мой, когда къ чертопхаевскимъ служителямъ штацкіе совѣтники на поклонъ ходили; когда мой батюшка, Парфентій Клементьичъ камердинеръ, молодыхъ людей дворянскаго рода въ канцеляріи опредѣлялъ, почтенныхъ старушекъ разныхъ въ человѣколюбивыя заведенія пристраивалъ. Вотъ-съ въ то-то старое время, когда прилучался балъ въ нашемъ домѣ, такъ было на что порадоватъся и чѣмъ погордиться. Хоть, по правдѣ сказать, Чертопхаевы князья и въ ту пору больше по княгинямъ силу имѣли, а все-таки ходъ имъ давался широкій. Спроситъ, бывало, въ сѣняхъ, человѣкъ иного пріѣзжаго графа: "Кто это, дескать, Макаръ Парфентьичъ, въ голубой лентѣ по лѣстницѣ всходитъ?" -- "Это, братецъ ты мой, нашей княгини дядя, такимъ-то министерствомъ правитъ!" -- "А вонъ тотъ старичокъ? еще ему всѣ кланяются".-- "Да ты откуда пришолъ? Это князь Чертопхаевъ, Борисъ Петровичъ, всѣхъ благодѣтельныхъ учрежденій на Руси начальникъ! А вонъ тотъ красивый генералъ, нашему князю двоюродный, дѣйствующими арміями, другъ ты мой, всю свою жизнь командовалъ!" Куда ни повернись, бывало, и директора, и посланники, и всякіе командиры -- всѣ нашему дому родня, всѣ къ княгинѣ съ почтеніемъ. Даже одинъ и театрами распоряжался: билетовъ бери, сколько угодно; кассиры тамъ да капельмейстеры тебѣ въ поясъ! Проси чего хочешь: опредѣлить ли кого княгинѣ вздумается, дѣло ли какое у ней затѣялось, тотчасъ его тебѣ рѣшатъ, да еще супротивника прощенья просить заставятъ. Да-съ, то было время; крѣпко я его въ ночь-то, на балѣ, третьяго дня припомнилъ. Ужь не меня спрашивали чужіе люди, а самъ я, у лакеевъ побойчее, про нашихъ теперешнихъ гостей разузнавалъ-то! Шепнешь себѣ: что это Шилофертовъ такимъ гоголемъ смотритъ? Давно ли его и пускать въ нашъ домъ начали? Устарѣлъ ты, Макаръ: Шилофертовъ-то теперь ужь въ министры мѣтитъ! Вижу я потомъ, около дамъ такъ бойко увивается одинъ чиновникъ -- забылъ фамилію -- дрянной такой, Максимъ Петровичъ по имени...
-- Знаю, знаю, перебилъ я, услыхавъ имя знакомаго и даже, какъ извѣстно читателю, чернокнижнаго человѣка.
-- Ну, да, помните, еще на дняхъ онъ проѣзжалъ, и вамъ поклонился, какъ мы у подъѣзда разговаривали. Опять я спрашиваю: Видно ужь и Максимъ Петровичъ по службѣ повысился? Что же бы вы думали? Сказываютъ мнѣ, что безъ Максима Петровича ни одного государственнаго дѣла не рѣшается! Все это смотритъ важно, а какъ поглядѣлъ я на нашего молодого князя, такъ еще грустнѣе сдѣлалось. Бродитъ себѣ сердечный въ чорномъ фракѣ, будто какой конторщикъ; на груди орденовъ нѣтъ, сурьознаго разговора не поддерживаетъ, всѣмъ какъ будто чужой, и половина лучшихъ гостей совсѣмъ ему чужая. Эхъ, Иванъ Александрычъ, дайте табачку вашего!
Я былъ тронутъ глубоко прочувствованными замѣтками моего друга привратника.
-- Что же дѣлать, Макаръ Парфситьичъ, сказалъ я успокоительно:-- людская слава есть дымъ -- это говорится и въ душеспасительныхъ книгахъ. Прійдетъ когда-нибудь и ваша пора, а до того времени судьбы не переспоришь.
-- Никогда не прійдетъ нашей поры, рѣзко возразилъ мудрый ораторъ.
-- Ужь видно судьба такая.