-- Любезный другъ, прибавилъ Сережа, смѣясь до того, что слезы навернулись на его большихъ, темноголубыхъ глазахъ: -- да можно ли не звать этого? Моя мать урожденная княжна Галицкая, его (онъ указалъ на Ванца) графиня Шель, его (онъ указалъ третьяго товарища) баронесса фонъ-Габенихтсъ! Какъ же послѣ этого тебѣ не знать, какъ твоя мать урожденная?
-- Оставьте меня, перебилъ я съ досадою: -- вѣдь я же говорю вамъ, что не знаю. Вотъ въ воскресенье я спрошу, коли оно вамъ надобно.
-- C'est impayable! дерзко прокричалъ баронъ Ванцъ, оглядывая меня будто собаку какого-нибудь чуднаго вида.-- Отъ роду я не видывалъ ничего подобнаго! И оба друга снова залились смѣхомъ, безконечнымъ, какъ всякій смѣхъ юношества.
-- Да чему же вы смѣетесь? наконецъ спросилъ я съ досадою.
-- Твоему ребячеству! вдругъ сказалъ Сережа, на котораго иногда тоже находили минуты неслыханной дерзости.-- Въ твои лѣта можно знать, что женщина -- если про нее не говорятъ, какъ она урожденная -- есть какая-нибудь дрянная женщина!
Что случилось въ первую минуту послѣ оскорбленія, нанесеннаго той женщинѣ, въ которой я съ колыбели привыкъ видѣть первую женщину міра -- я ни разсказать, ни описать, ни даже припомнить не въ состояніи. Кажется мнѣ, что передъ глазами моими вспыхнулъ какой-то столбъ зеленаго пламени, что вслѣдъ за тѣмъ какъ-будто фонтанъ кипятку рванулся отъ моего сердца къ моему горлу, что было за тѣмъ, совершенно не знаю. Когда я очнулся, я топталъ ногами Сережу, упавшаго на полъ, и душилъ Ванца за горло. Со мной не совладали бы двадцать мальчиковъ моего возраста, въ этомъ я вполнѣ увѣренъ. Когда началась сцена, о которой я разсказываю, около чорной доски и вообще въ классахъ оставалось двое или трое учениковъ, непричастныхъ ссорѣ. Въ первыя минуты они хотѣли разнять меня съ моими противниками, но какъ-то безсознательно, въ порывѣ досады, вдругъ перешли за мою сторону. Училище наше было полно добрыми мальчиками, для которыхъ своя семья и имя матери были дѣломъ священнымъ. Плохо пришлось барону Ванцу и бѣдному Сережѣ въ эти минуты! Богъ знаетъ, чѣмъ бы кончилась школьная распря, еслибы вдругъ двери не разпахнулись и посреди насъ не раздался строгій и повелительный голосъ содержателя пансіона.
-- Въ чемъ дѣло? строго спросилъ онъ, разомъ угадавши во мнѣ зачинщика всей катастрофы.
Сережа и баронъ Ванцъ едва дышали. Слабымъ голосомъ произнесли они нѣсколько словъ. Воспитатель кивнулъ головою и вызвалъ меня изъ толпы мальчиковъ.
Взглядъ старика былъ суровъ и жостокъ, но я подошолъ къ нему безъ малѣйшаго страха. Вся моя кровь кипѣла и бушевала, всѣ мои жилки ныли и прыгали. Не для оправданія своего, не для смягченія моего наказанія разсказалъ я ему про оскорбленіе. Я будто требовалъ мести, будто сѣтовалъ, что мое собственное мщеніе было прервано.
Воспитатель выслушалъ меня, задумался, и вдругъ суровый взглядъ его сѣрыхъ глазъ перешолъ въ какой-то другой взглядъ, изумленный и мягкій. Онъ приблизилъ меня къ себѣ, взялъ меня за пульсъ, приложилъ руку къ моимъ вискамъ, сперва къ лѣвому, потомъ къ правому. Пальцы его почти отскакивали отъ пульса, рука, лежавшая на вискѣ, поднималась и опускалась. Мое волненіе было въ полномъ разгарѣ, я смѣло глядѣлъ передъ собою и судорожно порывался къ сторонѣ Ванца и графа Сережи. Въ классѣ было бы слышно прожужжавшую муху. Все молчало, устремивши глаза на содержателя пансіона. Никогда еще не являлся онъ передъ нами въ такомъ величественномъ, загадочномъ видѣ.