-- Что значитъ эта лорнетка въ глазу, Максимъ Петровичъ?

-- Что значитъ этотъ изящный шармеровскій петанлеръ, такъ не соотвѣтствующій возрасту и важному рангу вашему?

-- Съ какими дамами вы порхаете лѣтомъ у Излера, Максимъ Петровичъ?

Такими веселыми словами встрѣченъ былъ, въ изящномъ моемъ салонѣ, добрый нашъ другъ Максимъ Петровичъ, далеко обогнавшій насъ всѣхъ (не считая тутъ моей жены и другихъ дамъ) и возрастомъ и успѣхами по службѣ. Максимъ Петровичъ былъ добрымъ и прекраснѣйшимъ чиновникомъ, никогда не знавшимъ юности. Молодость свою онъ провелъ тихо и трудолюбиво, шампанскаго не пилъ до сорока-пятилѣтняго возраста, за нимфами не ухаживалъ до сѣдыхъ волосъ, имѣя на шеѣ и безъ того много занятій. Всѣ его любили и звали Аристидомъ; но къ общему изумленію сей Аристидъ вдругъ оказался, на склонѣ своихъ дней, гулякой и волокитой самымъ отчаяннымъ.

Не запуская своихъ дѣловыхъ обязанностей, не переставая быть хорошимъ человѣкомъ и вѣрнымъ другомъ, Максимъ Петровичъ вдругъ обзавелся стеклышкомъ, нарядился въ щегольской нарядъ юноши, подружился съ городскими шалунами, въ родѣ Симона Щелкоперова, а за тѣмъ понесъ свою сѣдую голову на пиры и собранія, пригодные только для молодыхъ проказниковъ. Всѣ дивились такому поведенію со стороны шестидесятилѣтняго старца, но я ему не дивился, ибо всегда зналъ силу всемогущихъ законовъ природы. Молодость всегда возьметъ свое, и кто не былъ проказникомъ, имѣя двадцать лѣтъ, пойдетъ вертопрашничать передъ смертью. Сверхъ того, я люблю старичковъ игриваго свойства -- они оригинальнѣе и надежнѣе, ибо юный товарищъ шалостей можетъ влюбиться, жениться, продуться въ карты и разстаться съ вами,-- а игривый старичокъ всегда останется веселымъ сподвижникомъ. Не мѣшаетъ прибавить еще, что старички веселаго нрава любящіе покутить и поволочиться за какой-нибудь нимфою, всѣ безъ исключенія добры, легко доступны, чувствительны сердцемъ. Сплина и разочарованія они никогда не придерживаются. Не придерживался сплина и Максимъ Петровичъ: оттого я всегда принималъ его съ истинной радостью. Потому и въ тотъ вечеръ, когда ему стало угодно посѣтить меня послѣ долгаго отсутствія, и я, и весь кругъ людей ко мнѣ близкихъ, поспѣшили привѣтствовать Максима Петровича самымъ дружескимъ, хотя отчасти шутливымъ привѣтомъ.

Онъ вошолъ къ намъ подобно лучезарному солнцу, подпрыгивая и стуча каблуками, даже напѣвая что-то изъ Донъ-Жуана: "fin ch'an dal vino!" прости ему Боже! Всѣмъ гостямъ, особенно дамамъ уронилъ онъ по ласковому слову. Моя супруга, по его словамъ, оказывалась похожа на ундину, дочка Великанова стала розовымъ цвѣткомъ едва распустившимся, даже нашей женщинѣ писательницѣ, Аннѣ Егоровнѣ Брандахлыстовой, сказалъ онъ нѣсколько шуточекъ по поводу натуральной школы, Жоржа Санда и женщинъ-писательницъ. "Я люблю, сказалъ онъ, я люблю Жоржа Санда за то, что онъ или она, первая изъ всѣхъ женщинъ, начала курить папироски. Я не могу видѣть женщины не курящей. Прелестная шалунья съ сигареткой въ пунсовыхъ губкахъ -- это для меня идеалъ красавицы. Впрочемъ, mesdames, можетъ-быть, мои вкусы странны -- это время я все пировалъ съ камеліями, о которыхъ теперь такъ много говорятъ и пишутъ!"

Рѣчи Максима Петровича, при дамахъ, никогда не выступали изъ границъ приличія, но все-таки его толки о дамахъ-камеліяхъ, о посѣтительницахъ Минеральныхъ Водъ, о милыхъ шалуньяхъ, выпивающихъ по бутылкѣ шампанскаго, не могли быть назидательны для дѣвицъ первой юности, въ родѣ дочери Великанова. Потому моя супруга поспѣшила сгруппировать около себя всѣхъ дѣвицъ, въ салонѣ сидѣвшихъ, и искусно направить ихъ въ залу, къ роялю. За дѣвицами пошолъ пустынникъ Буйновидовъ, не терпѣвшій игривыхъ бесѣдъ, и Моторыгинъ, звавшій себя знатокомъ музыки и сердца женскаго. Сей послѣдній дилетантъ можетъ быть удалился отъ насъ еще потому, что былъ долженъ Максиму Петровичу порядочную сумму денегъ, за общій ужинъ съ шестью француженками.

-- Да, да, любезный Ч--р--к--ж--к--въ! снова началъ Максимъ Петровичъ, обращаясь ко мнѣ собственно:-- и весь прошлый мѣсяцъ мы о тебѣ помышляли и вспоминали. Ты бы подсмотрѣлъ многое, набрался бы пищи для своего сатирическаго ума, какъ сказано у Пушкина. Представь себѣ -- кривое чучело, madame Кюксюндъ давала большой пикникъ на пстерговской дорогѣ. Я поѣхалъ на тройкѣ, а вернулся на телегѣ въ одиночку, безъ пальто и палки. Кстати, Жюль Тюлипъ, парикмахеръ, изобрѣлъ новый танецъ -- сарабанду среднихъ вѣковъ; мы ее вчера таицовали у Надежды Николаевны. Но что всего смѣшнѣе, это наша поѣздка на Ивановъ день, въ видѣ нѣмцевъ, къ Кулербергу. Это придумала мадамъ Эрнестинъ -- надо признаться, вотъ женщина -- чудо изобрѣтательности! Чтобъ намъ было веселѣе, мы надѣли не свое платье -- шалунъ Гриша Вздержкинъ досталъ куртку финскаго матроса; мы съ маленькимъ Борисомъ одѣлись колонистами. Я зналъ только одно нѣмецкое слово: Weinhandlung. Меня выучили говорить: я воль, эсъ истъ вархафттъ аундебаръ! Было удивительно весело. Мы спали на травѣ. На прошлой недѣлѣ вдругъ захотѣлось всѣмъ въ Парголово... подумай только -- осенью въ Парголово!

-- Экъ тебя носитъ! произнесъ я съ истиннымъ изумленіемъ.

-- Что жь дѣлать, дорогой другъ -- жизнь коротка. Передъ вами, добрые пріятели, нечего корчить молодого человѣка. Я самъ знаю, что я старъ, да чѣмъ же я виноватъ, что у меня на сердцѣ весело, что милыя шалуньи... Ахъ, кстати, Иванъ Александровичъ, я долженъ сказать, что всѣ наши первыя камеліи въ жестокомъ гнѣвѣ на твою особу!