Молча доѣхали мы до дома, весьма недовольные другъ-другомъ.
-- Когда же я свезу тебя къ другимъ камеліямъ? спросилъ на прощаньѣ Максимъ Петровичъ.
-- Нѣтъ, ужь на первый разъ будетъ, отвѣтилъ я, пожимая ему руку.-- Спасибо тебѣ за твои хлопоты, а я, если выбирать одно изъ двухъ, предпочитаю посѣщать салоны Ирины Дмитріевны и Дарьи Савельевны!
V.
Наши за границею.
(Записка въ редакцію " Библіотека для Чтенія".)
Получилъ я, получилъ я, государь мой редакторъ, грозное письмо ваше, въ которомъ вы упрекаете меня въ бездѣйствіи, сравниваете съ Сарданапаломъ и даже не безъ ядовитости замѣчаете, что я вѣроятно вернусь въ С.-Петербургъ совершеннѣйшимъ фатомъ. Въ тоже самое время жоны нѣкоторыхъ моихъ друзей пишутъ ко мнѣ, что будто бы я совершенно развратилъ скромнаго Лызгачова и мѣшаю учоному Пайкову, моему спутнику, заниматься интересами современной науки. Все это неправда, скажу я вамъ по дружески. Не на розахъ и камеліяхъ застало меня посланіе ваше, оно нашло меня за полунощной лампадой, въ виллѣ осѣненной кипарисами, за второй главою труда, который, я надѣюсь, не пройдетъ незамѣченнымъ въ Европѣ. Трудъ этотъ готовится для васъ; онъ будетъ называться: Сатирическое путешествіе по Европѣ или поѣздка нѣсколькихъ старыхъ сатировъ къ вершинѣ Везувія. Право на переводъ этого творенія у меня уже пріобрѣли: одно лондонское обозрѣніе, одна французская газета и извѣстный бельгійскій журналъ, получаемый въ вашей конторѣ. Съ Германіей я не входилъ еще въ сношенія, но слухи носятся, что уже два нѣмецкихъ журналиста ищутъ меня по всему лицу Европы: чтобы избавиться отъ ихъ настояній, я храню инкогнито и даже прошу васъ не объявлять публикѣ, гдѣ именно находится въ сію минуту Иванъ Александрычъ Ч--р--к--ж--н--к--въ!
Да по чему же, уже спрашиваете вы, редакція "Библіотеки для Чтенія" до сихъ поръ не получила первыхъ главъ "Сатирическаго путешествія?" Причина тому весьма проста: Петербургскій Туристъ привыкъ самъ руководить другихъ, а не идти за чужимъ хвостомъ. Съ ужасомъ видѣлъ я, съ весны и лѣта до настоящей осени, во всѣхъ нашихъ журналахъ и газетахъ, цѣлый потопъ путевыхъ замѣтокъ, воспоминаній разныхъ туристовъ, путешествій такого-то и такого-то русскаго путника, глубокомысленныхъ наблюденій того или другого изъ газетныхъ сотрудниковъ? Половина пишущей Россіи пустилась гулять по Европѣ и сверхъ того описывать всѣ эпизоды своего гулянья. Всѣ эти господа пишутъ превосходно, такъ превосходно, что ни подражать имъ, ни тягаться съ ними нѣтъ ни малѣйшей возможности. Самъ я обязанъ ихъ замѣткамъ тысячью наилюбопытнѣйшихъ свѣдѣній. Безъ этихъ замѣтокъ я, можетъ быть, и не зналъ бы, что въ Берлинѣ есть улица Унтеръ денъ Линденъ, что въ Парижѣ улица Риволи отлично освѣщена газомъ, что Потсдамъ богатъ историческими воспоминаніями и что хрустальный дворецъ въ Лондонѣ -- строеніе весьма большихъ размѣровъ. Одинъ изъ нашихъ даровитыхъ литераторовъ даже разрушилъ вѣковое заблужденіе міра, сообщивъ, что Италія совсѣмъ некрасива, а другой мыслитель и добрый мой знакомый объявилъ изумленной Руси, что онъ, во время своихъ странствованій, никогда не руководствуется путеводителями туристовъ (guides de voyageur). Какъ же послѣ этого мнѣ поднять свой голосъ, мнѣ, который въ простотѣ души влюбленъ въ Италію, всегда возитъ съ собой нѣсколько путеводителей, и ограничиваетъ свои замѣтки лишь однимъ, приличнымъ невинному сатиру, предметомъ, то-есть красотою и недостатками европейскихъ женщинъ? И такъ, я рѣшился дождаться глухой осени, когда всѣ наши родные туристы разлетятся по роднымъ гнѣздамъ, хоръ путевыхъ замѣтокъ смолкнетъ и самъ господинъ Рафаилъ Зотовъ перестанетъ сердиться на безнравственную Францію и неминуемо гибнущихъ великобританцевъ. Тогда, въ общей тишинѣ, "и я скажу нѣсколько словъ", какъ говорится въ одной драмѣ Шекспира. Тогда голосъ мой будетъ слышнѣе, и драгоцѣнныя наблюденія нѣсколькихъ старыхъ сатировъ найдутъ себѣ внимательныхъ цѣнителей.
Есть еще одно обстоятельство, мѣшающее мнѣ обработать первыя главы моихъ "Замѣтокъ" и отправить ихъ на почту. И подъ голубымъ небомъ, и на чужой землѣ, и посреди чудесъ разточительной природы -- одна часть моего существованія осталась именно русскою, скажу болѣе -- петербургскою. Санктпетербургскій Туристъ отчасти оставался Саиктпетербургскимъ Туристомъ и въ Вѣнѣ, и въ Венеціи, и въ мертвой Пизѣ, и въ величавой Генуѣ, гдѣ всѣ женщины въ своихъ бѣлыхъ меццаро похожи на дѣвушекъ, сейчасъ выходящихъ замужъ, и въ зданіи туринскаго парламента, и на швейцарскихъ озерахъ, и... не скажу ничего болѣе, чтобъ не выдать теперешняго своего мѣстопребыванія. Всюду, подъ чужимъ небомъ, наблюдалъ онъ за прежними своими предметами -- за Сергіемъ Юрьевичемъ и Ириной Борисовной, за Холмогоровымъ и положительнымъ Пигусовымъ, за весельчаками въ родѣ Копернаумова и гнусными фатами во вкусѣ Щелкоперова Симона. Чуть гдѣ раздавалось -- на пароходѣ или въ вагонѣ, на публичномъ балѣ или въ картинной галлереѣ -- одно русское слово, одна русская фраза,-- Иванъ Александровичъ уже былъ тамъ, вслушивался обоими ушами, глядѣлъ въ лорнетъ и простымъ глазомъ, соображалъ, записывалъ и обогощалъ себя наблюденіями. Рѣдко говорилъ онъ со своими встрѣчными соотечественниками, если же и говорилъ, то никогда не сказывался русскимъ, изъ наблюдательныхъ цѣлей. За то и насмотрѣлся онъ славныхъ эпизодовъ, наслушался рѣчей истинно изумительныхъ. Нѣкій князь Башибузуковъ, юное украшеніе Петербурга, даже хотѣлъ вызвать меня на дуэль, стороною узнавъ, что я не итальянецъ, а его же соотечественникъ, постоянно живущій въ сѣверной Пальмирѣ. Въ самомъ дѣлѣ, онъ имѣлъ полное основаніе гнѣваться: считая меня за чужестранца, не онъ ли сказалъ мнѣ, что у него есть мраморный палаццо на Невскомъ проспектѣ, что палаццо этотъ совершенная копія съ палаццо Фоскари на Большомъ Каналѣ, и что при осадѣ Севастополя ему, сверхштатному чиновнику министерства иностранныхъ дѣлъ, приходилось начальствовать въ шестнадцати вылазкахъ? "У меня большіе связи при дворѣ", говаривалъ мнѣ храбрый юноша, "потому, и не мудрено, что мнѣ позволяли участвовать въ войнѣ, не простымъ зрителемъ!" Я помню, какое наслажденіе выносилъ я изъ бесѣдъ съ Башибузуковымъ, въ Венеціи. Я его лелѣялъ, я имъ гордился, я его отыскивалъ всякій вечеръ на площади Марка. И этотъ юноша хотѣлъ умертвить Петербургскаго Туриста!
Меня однако никто не умертвилъ, хотя, по правдѣ сказать, иногда приходилось дѣлать мнѣ наблюденія, заслуживающія умертвія. Разъ ѣду я на рейнскомъ пароходѣ, только что разлучившись съ однимъ изъ милѣйшихъ друзей моего сердпа, и потому ощущая нѣкоторую тоску одиночества. Во время тоски, надо вамъ сказать -- а тоска происходитъ со мною рѣдко -- я становлюсь угрюмъ, свирѣпъ, молчаливъ и даже грубоватъ въ манерѣ. Такъ и тутъ на пароходѣ -- еще наканунѣ, въ крошечномъ прирейнскомъ городкѣ, я трещалъ какъ сорока, а здѣсь, въ виду Драхенфельса, Рейнфельса и иныхъ фельсовъ, словно сдѣланныхъ изъ папье-маше, я кусалъ губы, дико глядѣлъ по сторонамъ, и все утро не проронилъ единаго слова ни единому изъ спутниковъ. Такъ шло время до обѣда, на палубѣ накрыли столъ, поставили зеленыя рюмочки для того уксуса, который въ просвѣщенной Европѣ зовется рейнвейномъ, и туристы, оторвавшись отъ созерцанія крѣпости Эренбрейтштейна, не безъ аппетита стали поджидать супа. "Вдругъ я слышу громкій голосъ!" какъ говорится въ одномъ испанскомъ романцеро, и голосъ навѣрное знакомый. Кто бы это могъ говорить? подумалъ я и сталъ вслушиваться внимательно, самъ укрываясь отъ говорившаго господина, а потому и не видя его въ лицо. Оказалось, что рѣчь держалъ нашъ братъ петербургскій житель; французскій языкъ петербургскаго денди легко узнать по первой фразѣ: нигдѣ такъ хорошо не грассейируютъ и не франсизируютъ своихъ выраженій, какъ въ Петербургѣ. У насъ всякій хочетъ говорить какъ французъ, оттого-то петербургскаго говоруна никто въ мірѣ и не приметъ за француза. Мой пароходный ораторъ даже слово талеръ произносилъ на парижскій манеръ, то-есть тал е ръ, съ удареніемъ на послѣднемъ слогѣ. На меня такъ и пахнуло петербургскимъ воздухомъ! Сижу и слушаю, а мой соотечественникъ продолжаетъ держать рѣчь съ кружкомъ покуривающихъ германцевъ. Рѣчь шла объ увеселеніяхъ прошлаго іюня мѣсяца. "Я провелъ весь іюнь въ Пломбьерѣ", небрежно говорилъ нашъ туристъ: "и надо признаться, не очень весело. Мы всякій день видались съ французскимъ императоровъ; онъ былъ очень внимателенъ, устроивалъ для меня охоты, мы много говорили... Но, знаете, политика да политика, это плохое развлеченіе для лѣта!" Я все слушаю, прикрываясь епанчею, какъ герои безподобныхъ анекдотовъ Козьмы Пруткова. Что-то будетъ далѣе, думаю я себѣ не безъ трепета. Однако далѣе ничего не было: въ это время ораторъ оглянулся, увидалъ меня въ лицо и весь измѣнился въ своей физіономіи. Это былъ никто иной, какъ Ваня Ожогинъ, отставной гусаръ, весь іюнь мѣсяцъ таскавшійся за моими стопами въ Швейцаріи и напослѣдокъ таки-занявшій у меня четыреста цѣлковыхъ. Вотъ тебѣ и Пломбьеръ, и охоты, устроенныя Наполеономъ Третьимъ! Признаюсь, въ первыя минуты я не удержался, и сказалъ бѣдному разскащику что-то очень жосткое, такъ что миролюбивые пассажиры отошли отъ насъ въ сторону, ожидая дуэли. Вы догадываетесь, что между петербургскими пріятелями до дуэли не дошло, тѣмъ болѣе, что разныя карманныя обстоятельства не допускали такой драматической развязки. Однако же Ожогинъ надулся и сказалъ мнѣ, что я плохой товарищъ, что я его сконфузилъ ни за что ни про что, что русскимъ людямъ надо поддерживать другъ друга въ чужой землѣ "И ты не стыдишься, и ты не чувствуешь желанія утонуть въ зеленыхъ волнахъ Рейна?" спросилъ я сконфуженнаго лгуна. Онъ будто пріободрился. "Я никогда не лгу, сказалъ онъ.-- "А твое пребываніе въ Пломбьерѣ, безсовѣстный!" -- "Я просто, такъ -- мнѣ хотѣлось позабавиться надъ этими германцами!"