Изволите видѣть, Ванѣ Ожогину захотѣлось позабавиться надъ этими германцами, изъ которыхъ каждый былъ умнѣе, образованнѣе и приличнѣе Вани со всѣмъ его восходящимъ и нисходящимъ поколѣніемъ! Вообще, петербургскій путешественникъ за границею весьма любитъ позабавиться надъ германцемъ, свысока посмотрѣть на германца, особенно если онъ скроменъ, и не имѣетъ задорнаго вида! Замѣтьте, что я говорю петербургскій, потому-что подобнаго недостатка я не замѣчалъ въ туристахъ изъ внутреннихъ странъ Россіи, изъ Москвы между прочимъ. Кого только не коснулась наша безумная, ни на чемъ дѣльномъ не основанная петербургская спѣсь, тотъ ведетъ себя тихо и въ Германіи, и въ Швейцаріи -- надо признаться, что есть весьма скромные люди и между петербургцами, но такихъ, къ сожалѣнію, не очень много. Петербургскій житель ведетъ себя за границей двояко: въ небольшомъ числѣ городовъ, которые объемомъ и населеніемъ болѣе его родного города (напримѣръ, въ Парижѣ и Лондонѣ) онъ внезапно умаляется, притихаетъ и становится самымъ добрымъ малымъ. Все ему правится, это всего приходитъ онъ въ восхищеніе, всѣмъ онъ доволенъ до приторности. Съ прислугой онъ ласковъ, извощикамъ говоритъ мосье и сэръ, во взглядахъ его проявляется что-то робкое и искательное, онъ, кажется, такъ и думаетъ, что "вотъ сейчасъ всѣ эти просвѣщенные жители огромнаго города придутъ ко мнѣ, станутъ надо мной смѣяться и чинить мнѣ всякія обиды!" Онъ щедръ (русскій человѣкъ всегда щедръ), но вмѣстѣ съ щедростью онъ кротокъ, привѣтливъ, невзыскателенъ. Но вотъ нашъ образцовый туристъ, совершившій суточный переѣздъ съ пособіемъ пара, увидѣлъ себя въ небольшомъ, тихомъ, патріархальномъ городѣ, будто уснувшемъ посреди холмовъ и маленькихъ садиковъ,-- взгляните что за перемѣна съ нимъ сдѣлалась! Это уже не тотъ Петръ Ивановичъ, что еще недавно говорилъ сладкимъ голосомъ, во всѣхъ искалъ и часто смѣялся -- это Прометей, совершенный Прометей, какъ говорится въ "Мертвыхъ Душахъ"! Все ему не по нраву -- на все глядитъ онъ съ отвращеніемъ! Въ городѣ обѣдаютъ чуть не при солнечномъ восходѣ,-- quelle infâmie! По городу ѣздятъ въ коляскахъ допотопнаго вида; съ наступленіемъ темноты, жители ложатся спать и на улицахъ нѣтъ ни одного человѣка,-- что за безобразнѣйшій образъ жизни! Положимъ такъ, но изъ-за какихъ же причинъ самъ петербургскій путешественникъ началъ вести себя несравненно безобразнѣе, чѣмъ велъ себя въ Лондонѣ и Парижѣ? Почему онъ жостко обращается съ горничной отеля, отчего онъ не отвѣчаетъ на поклонъ простолюдина, который, по добродушному обычаю тихихъ патріархальныхъ странъ, кланяется всякому встрѣчному и еще желаетъ ему добраго утра? Почему туристъ опаздываетъ къ общему столу, смѣется надъ городскимъ театромъ, надъ музыкой, играющей во время его обѣда? Я очень радъ, что дѣло коснулось музыки въ отеляхъ: по этому случаю сообщу я вамъ одинъ анекдотъ, лично мною подмѣченный, анекдотъ не совсѣмъ лестный для нашей петербургской спѣси, но -- смѣю думать -- довольно характеристическій и назидательный.
Въ прошломъ іюлѣ мѣсяцѣ, въ первыхъ числахъ, я пріѣхалъ въ Кельнъ по желѣзной дорогѣ, переночевалъ, укрывшись пуховикомъ, и едва раскрывши глаза поутру, спросилъ у вошедшаго служителя: "а въ какомъ часу у васъ обѣдаютъ?" Общій столъ у насъ въ часъ по-полудни, отвѣчалъ онъ, предварительно пожелавши мнѣ добраго дня. "О, Буйновидовъ! подумалъ я съ пріятнымъ чувствомъ, о, честный пустынникъ и любитель раннихъ обѣдовъ, вотъ гдѣ могъ бы ты отдохнуть отъ петербургскаго безобразія и треволненій житейскихъ!" Осмотрѣвъ соборъ и купивши бутылку одеколона, вашъ покорный слуга, съ веселымъ духомъ и живымъ аппетитомъ, уже сидѣлъ за столомъ въ обѣденной залѣ гостинницы, и на сквернѣйшемъ нѣмецкомъ языкѣ бесѣдовалъ съ двумя странствующими студентами. Въ этотъ день я былъ какъ-то особенно счастливъ и хорошо настроенъ -- все мнѣ приходилось по вкусу: и большая зала съ простымъ деревяннымъ поломъ изъ сосновыхъ досокъ, и древнія зданія города, заглядывавшія къ намъ въ окна, завѣшенныя полумериносовыми фестонами, и чистота блюдъ, и тихая, неторопливая привѣтливость моихъ сосѣдей къ сидящему около нихъ иноземцу. Послѣ второго блюда въ залу вошли два музыканта, одѣтые бѣдно, но чисто, одинъ со скрипкою, другой съ какимъ-то дѣйствительно смѣшного вида инструментомъ: мусикійское орудіе, про которое я говорю, было то, что у насъ мастеровые называютъ гармоніей, только въ очень большомъ видѣ, съ прибавленіемъ многихъ клапановъ. Музыканты сѣли за особый столъ, заиграли что-то серьозное, очень серьозпое и, клянусь моей честью, заиграли прекрасно. Это была честная нѣмецкая музыка: такой музыки не можетъ играть дурной человѣкъ, и дурные люди никогда такой музыки не слышутъ. Въ городѣ, состоящемъ изъ строеній новой постройки, на мѣстности, лишонной историческихъ воспоминаній, подобная музыка никогда не удастся. Въ Кельнѣ, за обѣдомъ, она удалась и почти извлекла изъ очей моихъ слезы. Тихо, величаво, съ любовью играли два германца, и когда они окончили первую вещь, ропотъ всеобщаго одобренія былъ имъ наградою.
При началѣ второй вещи и во время третьяго блюда, въ залѣ произошло смятеніе. Къ намъ вошло и за нашъ столъ сѣло, явившееся изъ внутреннихъ аппартаментовъ, какое-то блистательное семейство наифешенебльнаго вида. Компанія пришельцовъ состояла изъ двухъ дамъ недурной наружности, въ круглыхъ шляпахъ, двухъ толстыхъ господъ сановитаго покроя, вѣроятно ихъ супруговъ, и одного куликообразнаго денди съ невѣроятнымъ проборомъ черезъ всю голову. Сосѣди мои радушно потѣснились, придвинули стулья дамамъ, за что получили чуть замѣтный кивокъ головою. Юноша съ проборомъ замѣтилъ на французскомъ діалектѣ, что онъ обѣдаетъ такъ рано чуть ли не первый разъ во всю свою жизнь. Дамы окинули презрительнымъ взоромъ и залу, и все въ ней находящееся. Я еще не слыхалъ отъ нихъ ни одного русскаго слова, но уже восклицалъ про себя, потирая руки: "наши! наши! наши!" Дѣйствительно, это были наши: садясь за столъ, старшій мужчина въ компаніи громко сказалъ по русски: "неужели нельзя избавиться отъ этой противной музыки?"
Должно быть денди съ проборомъ принадлежалъ къ числу подчиненныхъ этого суроваго господина, или былъ долженъ ему много денегъ. Онъ громко засмѣялся и желая сдѣлать угодное, пустился смѣшить дамъ на счетъ музыки и музыкантовъ. "Это навѣрное похоронный маршъ Карла Великаго", сказалъ онъ между прочимъ, на весь столъ, по французски. Старшій изъ музыкантовъ, должно быть, разслушалъ замѣчаніе. Какое-то грустное выраженіе пробѣжало по его лицу, но онъ. продолжалъ играть съ прежнимъ спокойствіемъ, съ прежней добросовѣстностью. Обѣ дамы, гляди на его пересмѣивались съ юнымъ своимъ сосѣдомъ. Ихъ ни мало не тронули ни мелодія, популярная во всей Германіи, ни меланхолическіе, весьма оригинальные тоны инструмента, такъ смѣшного за видъ. Отъ музыки перешли они къ обѣду и, конечно, смѣялась надъ всякимъ кушаньемъ; отъ обѣда къ Баденъ-Бадену, гдѣ жили долго, безпрестанно имѣя сношенія съ разными герцогами, князьями и графами. Замѣчательно, что чуть рѣчь касалась князей и герцоговъ, разговоръ шолъ по французски, чуть дѣло подходило къ обѣду, или простымъ предметамъ, русская рѣчь шла снова въ дѣло.
Между тѣмъ обѣдъ кончался и музыка кончилась. Дамы еще разъ посмѣялись надъ музыканками и сановитый мужъ угрюмаго свойства сказалъ во всеуслышаніе; "я готовъ платить двойную цѣну за обѣдъ безъ музыки!" Никто изъ насъ не подивился ни его тороватости, ни его величавости, ибо въ то самое время старшій музикусъ, отложивъ свой инструментъ страннаго вида и, взявъ ноты, смиренно обходилъ обѣдавшихъ. Зильбергроши отовсюду сыпались на бумагу, почти всегда сопровождаемые ласковымъ словомъ и изъявленіемъ благодарности за музыку. Младшая изъ русскихъ дамъ вынула кошелекъ и въ рукахъ ея сверкнула золотая пятифранковая монета. Старый музыкантъ видѣлъ это движеніе, конечно, онъ зналъ, какъ пріятно имѣетъ заблестѣть этотъ кусочикъ золота между позеленѣлыми грошами... можетъ быть онъ и почувствовалъ маленькое искушеніе, но не поддался ему ни на минуту. Честный германскій элементъ восторжествовалъ надъ бѣдностью и искушеніемъ. Принявши послѣднюю, смиренною ленту отъ сидѣвшаго возлѣ меня студента, музыкантъ повернулъ назадъ, миновавъ всю шумную компанію русскихъ дамъ и кавалеровъ.
-- Monsieur, monsieur... сказала ему вслѣдъ дама съ пятифранковою монетою.
-- Гальтъ, гальтъ -- неменъ зи -- этвасъ фюръ, быстро заговорилъ вертлявый денди съ проборомъ.
Старый музыкантъ повернулся и взглянулъ на даму своими тихими, добродушными нѣмецкими глазами.
-- Вамъ не понравилась наша музыка, сказалъ онъ безъ всякой ироніи, безъ малѣйшей ѣдкости въ звукѣ голоса.-- Вамъ не по вкусу наша музыка, для чего же вамъ платить за музыку?
И онъ не торопясь ушолъ на свое мѣсто, гдѣ ждала его бутылка рейнвейна, присланная ему однимъ изъ посѣтителей табльд'ота.