Въ заносчивыхъ петербургскихъ странствователяхъ есть одна особенность, дѣлающая честь ихъ душевнымъ свойствамъ. Они съ разу усмиряются, чуть ихъ срѣжешь побезжалостнѣе. На ловкую насмѣшку они не находчивы отвѣтомъ, передъ проявленіемъ справедливаго негодованія они нѣмѣютъ. Старикъ музыкантъ не думалъ смѣяться надъ моими сосѣдями по столу, не имѣлъ въ виду высказать имъ своего справедливаго негодованія. И между-тѣмъ его тихая рѣчь подѣйствовала лучше самой злой шутки. Обѣ дамы вспыхнули, молодой денди уткнулъ носъ въ тарелку, два сановитыхъ господина переглянулись между собою. Всѣ обѣдавшіе за общимъ столомъ, а ихъ было человѣкъ до тридцати, устремили свои взоры на компанію чужестранцевъ, съ которою сейчасъ говорилъ старый виртуозъ отеля. Во взорахъ этихъ не было ничего дерзкаго, насмѣшливаго, даже сильно неодобрительнаго, но не знаю почему, я бы скорѣе согласился выкупаться зимой въ невской проруби, нежели сдѣлаться на нѣсколько секундъ предметомъ такого вниманія. Затѣмъ всѣ встали и начали расходиться. "Не хорошо, не хорошо", сказалъ своей дамѣ одинъ изъ сановитыхъ господъ, все время молчавшій за обѣдомъ. "И въ самомъ дѣлѣ не хорошо", подумалъ я, направляясь къ старому музыканту, къ которому не безъ уваженія уже подошли близь меня сидѣвшіе студенты.
За слѣдующимъ общимъ столомъ, на другой день, не видали мы ни насмѣшливыхъ дамъ, ни молодого денди съ проборомъ. Они уѣхали, и конечно вспоминаютъ о невѣжѣ-музикусѣ, сидя гдѣ-нибудь на водахъ съ своими князьями и герцогами. А музыканты на другой день играли еще вдохновеннѣе, еще серьознѣе, за что были приглашены раздѣлить общую трапезу, не безъ бутылки наикислѣйшаго рейнвейна лучшей породы.
Вотъ, государь мой редакторъ, нѣкоторыя наблюденія за общими нашими со-горожанами по отдаленнымъ странамъ Европы. Вы скажете, что я односторовенъ и изображаю лишь печальную, отрицательную сторону изъ быта петербургскихъ путешественниковъ. Чтожь дѣлать, если эта сторона сама сказывается такъ ярко, если она всѣмъ бьетъ въ глаза и нерѣдко вредитъ имени русскому, которое такъ уважается и должно уважаться повсюду. Многіе, къ сожалѣнію, весьма многіе изъ нашихъ думаютъ, что щедро бросая деньги, они тѣмъ застраховываютъ себя отъ неудовольстій и насмѣшекъ -- ничуть не бывало! Швейцаръ въ отелѣ имъ дѣйствительно кланяется въ поясъ, но это еще не важный шагъ, и дружественнаго расположенія цивилизованныхъ людей не купишь никакими тринкъ-гельдами. Не приторной ласковостью, и не грандіозными пріемами человѣкъ снискиваетъ себѣ добрый пріемъ въ чужомъ краѣ. Чтобъ надъ тобой не смѣялись чужестранцы, лучше всего тебѣ быть, о, петербургскій искатель путевыхъ впечатлѣній, не петербургскимъ, а просто россійскимъ человѣкомъ! Судьба дала обитателю Россіи все, что надобно для того, чтобъ всюду бытьтгостемъ кстати: то-есть и сердечную веселость, и терпимость въ понятіяхъ, и способность уживаться со всякимъ. Русскій человѣкъ въ чужой землѣ неспособенъ уединить себя это всѣхъ, какъ это дѣлаетъ британецъ, онъ не станетъ, подобно французу, соваться съ похвалами о своей столицѣ и сознаніемъ собственнаго превосходства надо всею вселенною. За то русскаго всѣ расположены любить, и очень бы любили, еслибъ онъ самъ покрѣпче держался своихъ чисто россійскихъ качествъ.
Однако, я впадаю въ дидактизмъ и самъ начинаю казаться себѣ какимъ-то карателемъ петербургскихъ нравовъ. Поспѣшимъ же обратить наше умственное око на какой-нибудь предметъ игриваго и благоуханнаго свойства, напримѣръ, хотя бы на петербургскихъ красавицъ, путешествующихъ за границею. Вотъ это предметъ, такъ предметъ, государь мой редакторъ, и я, въ качествѣ стараго сатира, ѣздившаго на вершину горы Везувія, могу говорить о немъ съ любовію, съ элегантностью, съ чувствомъ, съ слезой, дрожащею на рѣсницѣ, съ пламенемъ, достойнымъ всѣхъ огнедышащихъ горъ въ мірѣ. Сами лавры дамскаго поэта, князя Шаликова, не возбуждаютъ во мнѣ ни трепета, но мысли объ опасномъ соперничествѣ! О, наши дамы, наши петербургскія дамы за границею! какой пѣвецъ способенъ воспѣть васъ по достоинству, какой мыслитель исчерпаетъ весь океанъ вашихъ красотъ и тонкаго обращенія? Вы рѣдко блистаете красотою (къ чему лукавить?), но кто нынче смотритъ на красоту, кто не знаетъ, что умѣнье одѣваться къ лицу, обладаніе дорогими кружевами и тонкое обращеніе стоятъ гораздо выше всѣхъ физическихъ красотъ въ мірѣ! Вы милы, вы вѣжливы, вы такъ ловко даете замѣтить, при всякомъ разговорѣ, съ какими именитыми лицами встрѣчались вы тамъ-то и тамъ-то на водахъ,-- вы, наконецъ, такъ хорошо говорите на русскомъ языкѣ, что передъ вами замлѣетъ отъ изумленія всякій литераторъ и чтитель чистоты русскаго слога. Кромѣ шутокъ, только за границею, въ отеляхъ и на балахъ, въ вагонахъ и на пароходахъ, открылъ я, что тяжкое обвиненіе, воздвигнутое на петербургскихъ женщинъ, обвиненіе въ томъ, что онѣ худо говорятъ по-русски -- совершенная ложь, совершенное недоброжелательство со стороны строгихъ философовъ, обучавшихся гдѣ-нибудь въ бурсѣ. Извольте прослушать здѣсь еще одинъ анекдотецъ, одно истинное происшествіе, случившееся ч:о мною же на одной изъ французскихъ желѣзныхъ дорогъ. Изъ него вы усмотрите, какъ мило говорятъ между собою наши дамы по-русски, а также убѣдитесь и въ томъ, что иногда въ вагонахъ желѣзной дороги случаются происшествія, не лишонныя занимательности.
Я выѣхалъ изъ Парижа на -- , въ 10 часовъ утра, въ довольно сумрачномъ настроеніи духа: изъ этого французскаго, свирѣпаго, но веселаго Вавилона никогда и никто не выѣзжаетъ съ удовольствіемъ. Train exprès (почтовый поѣздъ) мчался какъ бѣшеный, дымъ отъ каменнаго угля имѣлъ какой-то скверный кислосладкій запахъ, по сторонамъ дороги мелькали какія-то, только франціи принадлежащія, деревья въ видѣ жердей съ самымъ малымъ количествомъ зелени, на станціяхъ кондукторъ кричалъ deux или trois minutes d'arrêt! однимъ словомъ, наслажденій и удобствъ путь нашъ представлялъ очень мало. Я уже думалъ заснуть, завернувшись въ епанчу, о коей говорилось выше (а епанчею мнѣ служитъ пальто съ широчайшими рукавами), когда нѣсколько русскихъ словъ, произнесенныхъ около меня, тотчасъ же прогнали прочь и скуку и сонливость. Наши! наши! кто можетъ спать при словѣ наши! Точно, наши сидѣли наискосокъ отъ меня, въ лицѣ двухъ дамъ, довольно хорошенькихъ, одѣтыхъ очень богато. Къ довершенію всего, наши говорили по-русски обо мнѣ, обо мнѣ самомъ, не о Петербургскомъ Туристѣ и писателѣ, но о самой моей персонѣ, сидящей передъ ними. Одна даже назвала меня медвѣдемъ и скучнымъ сосѣдомъ, клянусь въ томъ моей честью. Другая, однако, была поласковѣе и даже нашла въ моемъ лицѣ сходство съ наружностью какого-то monsieur Эдгара. Никакой Эдгаръ не можетъ быть дуренъ собою, подумалъ я и мысленно охорашивался.
Но другая дама сразила меня окончательно.
-- Ты мастерица находить сходство: этотъ китъ не годится и въ дворники къ Эдгару.
Я подивился безвкусію дамы, но вмѣстѣ съ тѣмъ долженъ былъ вынужденно сознаться, что она очень хорошо и чисто говорила на русскомъ діалектѣ.
-- Какая ты вѣтреница, быстро перебила ее другая моя сосѣдка: -- ну, а если онъ понимаетъ по-русски?
-- Онъ ничего не разумѣетъ, у него и лицо такое глупое.