8 октября. День переѣзда неуклонно назначенъ. Сестра по прежнему спокойна и довольна, однако я, всепокорнѣйшій слуга моей прислуги, терплю отъ нея молчаливое, но жестокое гоненіе. Когда я зову своего служителя, онъ никогда уже не является на звонокъ и не безъ ироніи оправдывается тѣмъ, что вѣдь надо къ выѣзду все изготовить. Петръ буфетчикъ, подавая мнѣ пальто и отворяя дверь, всегда произноситъ: "Эхъ!" и махаетъ рукой, неизвѣстно по какой причинѣ. Единственная смазливенькая горничная въ нашемъ штатѣ (всѣ остальныя ужасны видомъ) не удостаиваетъ меня хоть бы однимъ словомъ, и проходитъ мимо меня съ угрюмостью невообразимой. Марья Семеновна, уже извѣстная читателю ключница, превращаетъ всю мою жизнь въ муки ада. Бѣлье присылаетъ она мнѣ непросохшее и худо вымытое, чай наливаетъ безъ сахара, и сверхъ-того, съ изобрѣтательностью безпредѣльной, мѣшаетъ всѣмъ моимъ работамъ. Вчера, неизвѣстно для какой потребы, она разложила на моемъ бюро цѣлую коллекцію старыхъ сапоговъ и калошъ, брошенныхъ мною лѣтъ за пять или за шесть. Сапоги и калоши перевозятся на новую квартиру, не смотря на мое сопротивленіе. Сегодня, когда я совершалъ прогулку, кабинетъ мой обратили въ складочное мѣсто неслыханнаго хлама, который, по распоряженію Марьи Семеновны, должно прежде всего перевезти въ новое помѣщеніе. Для любопытныхъ, сообщаю инвентарій сказаннаго хлама, или вѣрнѣе -- малѣйшей его частицы. Primo -- столикъ, за которымъ я обѣдалъ, когда мнѣ было шесть лѣтъ; 2-е, кавалерійская атака генерала Уварова, въ золотой рамѣ, отъ мухъ превратившейся въ раму чорнаго дерева; 3-е, огромная карта Баваріи, изданная въ 1818 году; 4-е, шомполъ и пыжовникъ отъ стараго ружья, въ деревянномъ длинномъ ящикѣ; 5-е, шесть стульевъ безъ ногъ и спинокъ; 6-е, разбитое зеркало въ поломанной рамѣ; 7-е, двѣнадцать складныхъ картинокъ въ деревянныхъ ящикахъ; 8-е, разрозненный томъ лексикона Татищева {При всякомъ переѣздѣ на квартиру, у каждаго человѣка непремѣнно оказывается разрозненный томъ лексикона Татищева. Это истина, противъ коей нельзя спорить! Ив. Ч--р-- к--н--к--въ }; 9-е, двѣ гражданскія шпаги, неизвѣстно кому принадлежавшія; 10-е, кукла-болванчикъ для расправки чепчиковъ, въ которую я, еще маленькій, стрѣлялъ изъ лука... Довольно, довольно,-- basta! basta, per pieta! скажу я вмѣстѣ съ Бартоло. Пока все это вносилось въ мой кабинетъ, я былъ въ дурномъ расположеніи духа, и сообщилъ Марьѣ Семеновнѣ, что всю дрянь, ею нанесенную, слѣдовало бы сжечь безъ всякаго сожалѣнія. И Марья Семеновна, и помогавшая ей прислуга, и даже сестра Анна Семеновна поглядѣли на меня, будто на ума-лишоннаго человѣка. Хотѣлось бы мнѣ, очень бы хотѣлось знать, почему именно, по ихъ понятіямъ, въ нашемъ многосложномъ хозяйствѣ такъ необходима карта Баваріи или двѣ шпаги гражданскаго вѣдомства?
9 октября. Сперва я думалъ, что перенесеніе всякаго, такъ-называемаго хозяйственнаго, хлама въ мой кабинетъ сдѣлано мнѣ, какъ говорится, "на зло, да въ пику" -- но по здравомъ обсужденіи дѣла, равно какъ и но осмотрѣ другихъ комнатъ, убѣдился въ противномъ. До переѣзда еще четыре дни, а уже всѣ комнаты необитаемы отъ груды вещей, въ нихъ наваленныхъ. И какихъ вещей, великій Магометъ! Сегодня я не могъ работать отъ шума и содома; мой кабинетъ -- пріютъ музъ (а можетъ-быть и грацій) -- окончательно превратился въ мелочную лавочку. Видя все это, я бросилъ перо, и сталъ тихонько ходить по всей квартирѣ, дѣлая наблюденія. Люди наши шумѣли и бѣгали какъ на пожарѣ, всѣ двери были настежь, всякій муравей тащилъ что-нибудь и складывалъ въ общую кучу. Смуглянка Катя, не удостоивъ меня поклономъ, пробѣжала мимо меня съ пустой помадной банкой, сзади ея Марья Семеновна несла изломанный бюстъ Гёте и графинъ безъ пробки, графинъ, давно уже не видавшій никакого употребленія. Я остановился въ маленькой гостиной и бросилъ взоры вокругъ себя. На столахъ расположены были, въ невѣроятномъ хаосѣ -- самовары, сервизы, банки варенья, часы, шляпы, колодки отъ сапоговъ, зонтики, кипы запыленныхъ бумагъ, хрусталь и лампы. Въ этомъ собраніи маятностей, я дѣйствительно увидѣлъ много вещей мнѣ знакомыхъ и полезныхъ,-- но откуда взялись, напримѣръ, гитара съ одной струной, лежащая подлѣ серебрянаго чайника, и безобразный женскій портретъ, изображающій рыжую барыню съ таліей около горла? Никто изъ моихъ предковъ не игралъ на гитарѣ; никакой барыни рыжей масти ни я, ни сестра Анна Степановна никогда не знавали. Не успѣлъ я отвратить взоровъ моихъ отъ ветхой гитары, какъ мнѣ представился новый предметъ изумленія, совершенно подходящій къ гитарѣ. На креслѣ висѣлъ чорный плащъ-альмавива, съ бархатными лацканами и вырѣзаннымъ четвероугольникомъ съ боку, вѣроятно для какой-нибудь заплаты. Приношу клятву въ томъ, что ни я, ни кто-либо изъ моихъ сродниковъ, никогда не носили альмавивы. Отчего же плащъ-альмавива вистъ на креслѣ въ маленькой гостиной -- скажите мнѣ на милость? Когда я объ этомъ спросилъ служителя Ивана, онъ мнѣ сухо отвѣчалъ: "вашъ же плащъ!" и отойдя въ другую комнату, произнесъ весьма громко, обращаясь къ повару Ефиму: "баринъ-то ужь и своего платья не помнитъ!" Послѣ этого, должно-быть, и гитара моя, и теперь мнѣ ничто не мѣшаетъ пойдти по улицамъ Петербурга въ испанскомъ плащѣ, съ гитарой и двумя шпагами гражданскаго вѣдомства. Дивныя дѣла происходятъ на свѣтѣ!
12 октября. Сегодня зашли ко мнѣ Ч--р--ж--н--к--въ, Иванъ Александрычъ, Буйновидовъ, пустынникъ, и добродушный Лызгачовъ, утверждающій всенародно, что загородный пикникъ "не безъ драки" прелестнѣе всякаго бала въ изящномъ стилѣ. Эти три знаменитые мужа явились звать меня въ Токсово,-- отчего въ Токсово, въ этотъ странный осенній сезонъ, того и они сами не знали, побыли убѣждены, что тамъ будетъ весело. Ахъ! и я тоже думалъ! въ Токсовѣ могъ я прожить два дня съ милѣйшими товарищами, вдали отъ Марьи Семеновны, Петра буфетчика, Кузьмы кучера и другихъ моихъ мучителей! Однако я отказался отъ поѣздки, къ которой влекло меня сердце. Боги, боги! для чего вы надѣлили меня, одинокаго киника, шестнадцатью человѣками прислуги и новой квартирой! То-ли дѣло жить одному, спать на чемоданѣ, какъ это дѣлаетъ Конерпаумовъ, сознавать себя свободнымъ какъ воздухъ, жить весело и независимо, сегодня пить жжонку въ Парголовѣ, завтра плясать съ милыми француженками на Средней-Рогаткѣ, а оттуда, взявши прочный дорожный посохъ, направляться пѣшкомъ въ заведеніе "Мадагаскаръ", что на петергофской дорогѣ! Милая, свѣтлая, здоровая студенческая жизнь, съ весельемъ и беззаботнымъ шатаньемъ, съ сладкимъ сномъ и новыми знакомствами, съ бесѣдами у огня и хохотомъ до колики -- гдѣ ты, свѣтлая жизнь? удастся ли мнѣ снова тобой заняться? Неужели я счастливѣе оттого, что катаюсь въ коляскѣ на плоскихъ рессорахъ, что у меня бѣлье моется дома и что, во время обѣда, за моимъ стуломъ стоятъ двое служителей сумрачнаго вида?
Лызгачовъ и Ч--р--к--н--ж--к--въ, увидавши меня посреди всякаго хозяйственнаго хлама, тутъ же сравнили меня съ Маріемъ на развалинахъ Карѳагена, надѣли на себя альмавиву, о которой упоминалось недавно, и стали фехтовать на двухъ шпагахъ гражданскаго вѣдомства. Вслѣдъ за тѣмъ, Иванъ Александрычъ высказалъ теорію, нелишенную научнаго интереса, теорію, которую я долгомъ считаю передать моимъ учонымъ собратіямъ. По его идеѣ -- безжизненный хозяйственный хламъ, въ родѣ треногихъ стульевъ и дивановъ съ поломанными пружинами, не такъ безжизненъ, какъ оно кажется. Сыръ безжизненъ, а между-тѣмъ, при порчѣ, онъ порождаетъ живыхъ насѣкомыхъ. Тоже и съ вещами въ обильномъ, но безтолковомъ хозяйствѣ. Одна вещь родить другую, и этотъ странный плодъ обыкновенно усматривается при переѣздѣ съ квартиры на квартиру. "Вотъ", говорилъ Петербургскій Туристъ, глядя на собраніе старыхъ сапоговъ, лежавшее между моими бумагами: -- "я увѣренъ, что у Пайкова сапоговъ было всего паръ двадцать, считая съ калошами, а здѣсь мы видимъ однихъ сапоговъ двадцать-четыре пары. Откуда же взялись остальные четыре -- естественно онѣ родились сами, какъ черви въ старомъ сырѣ! Изъ какого источника, продолжалъ онъ свою импровизацію: могли явиться здѣсь эти сапоги, плащь-альмавива, фарфоровая ваза корниловской фабрики, фуражка съ половиной козырька, карта Баваріи и гитара? Ото всѣхъ названныхъ вещей Пайковъ торжественно отказывается. Гдѣ жь имъ начало и причина?-- ясно, что онѣ родились сами-собою. Можетъ-быть, нѣдра этой крашеной кровати дали жизнь двумъ шпагамъ, насъ сейчасъ занимавшимъ, можетъ-быть, фуражка съ оторваннымъ козырькомъ такъ и родилась изъ бюста Гёте, подобно Минервѣ изъ головы Зевса!... Много ли мы знаемъ о природѣ и ея таинствахъ? Въ мірѣ нѣтъ ничего возможнаго,-- а между-тѣмъ есть многое въ природѣ, другъ Гораціо, что и не снилось нашимъ мудрецамъ!"
Такъ смѣялись и потѣшали себя мои милые пріятели, всегда способные потѣшаться -- пожалуй, хоть надъ самой чумою. Даже и въ Бейрутѣ, я думаю, гдѣ, по газетнымъ извѣстіямъ, показывается моровая язва,-- и тамъ даже эти отчаянные весельчаки стали бы говорить смѣхотворныя рѣчи. Но мнѣ было не до смѣха. День переѣзда назначенъ -- онъ придетъ,-- онъ придетъ послѣ завтра!
14 октября. Насталъ! насталъ ужасный день! Я думалъ-было свечера просить ночлега у мизантропа Буйновидова, но не сдѣлалъ этого, боясь Анны Семеновны и своихъ шестнадцати служителей обоего пола. Когда мнѣ случается не ночевать дома, вся наша семья втеченіе двухъ недѣль глядитъ на меня, какъ на окаяннаго. Напрасно объясняю я причины своей отлучки, напрасно говорю я, что ночевалъ въ Царскомъ Селѣ, что квартира почтеннаго Буйновидова не есть ночлегъ зазорный -- послѣ каждой ночи внѣ дома, сестра Анна Степановна плачетъ, Марья Семеновна говоритъ мнѣ грубости и поваръ готовитъ обѣдъ весьма невкусный. Горничная Катя приноситъ мнѣ закуску безъ хлѣба и поднимаетъ свой вздернутый носикъ -- хорошенькій носикъ субретки -- съ самымъ оскорбительнымъ выраженіемъ. Все мое смиреніе, вся моя угодливость тутъ ни къ чему не служатъ. Помня такія гибельныя послѣдствія ночлеговъ подъ чужою кровлею, я рѣшился ночь передъ переѣздомъ всю провести въ кабинетѣ, за работою. Какъ оно всегда бываетъ со мной, работа произвела дремоту. Я тихо уснулъ -- увы! на весьма короткое время. Съ первымъ мерцаніемъ разсвѣта, по всему кабинету пролетѣлъ холодный вѣтеръ. Всѣ двери растворились, словно сами собою, бѣготня поднялась страшная, крики и стукотня чуть не заставили меня подумать о пожарѣ. Зачѣмъ весь этотъ народъ бѣгалъ и суетился? Для чего онъ проносилъ мимо моей постели разбитые тазы и трехногіе столики? Артельщикамъ было заказано перевести все до послѣдней нитки, артельщики имѣли явиться въ десять часовъ по-полуночи,-- для чего же ватага моихъ служителей поднялась въ четыре? Почему Марья Семеновна, позабывъ всякій долгъ приличія, ворвалась въ покои холостого барина, вытянула у меня всѣ подушки изъ-подъ головы, схватила мои бумаги съ письменнаго стола, утащила мой ночной столикъ, разсыпала всѣ сигары и четыре раза хлопнула дверью изо-всей силы? Для чего, посреди моихъ статуэтокъ и японскихъ вазъ, вдругъ, будто изъ-подъ земли, выросъ Ефимъ-поваръ, до той поры никогда не являвшійся въ мои области?... Но опустимъ завѣсу на событія ужаснаго утра.
Пробило шесть часовъ, и пробило не на стѣнѣ, не на каменной доскѣ, а гдѣ-то въ корзинѣ, подъ старымъ платьемъ. Гулъ запрятанныхъ часовъ имѣлъ въ себѣ нѣчто отчаянное и фантастическое. Я не могъ уже спать,-- подъ головой не имѣлъ я подушки, комната нахолодилась, прислуга моя, не зная что дѣлать далѣе, перебранивалась весьма бойко въ гостиной. Подумавши немного, я махнулъ рукой, одѣлся и вышелъ на улицу. Утро оказывалось морознымъ и яснымъ; по улицамъ пахло сженымъ кофеемъ и цикоріей; на тротуарахъ ходили лишь мужики, и то въ маломъ количествѣ. Рѣшительно не зная, что съ собой дѣлать, я позвонилъ у квартиры поэта Копернаумова: въ отвѣтъ на мой звонокъ, изъ двери выглянула чья-то небритая фигура въ ночномъ нарядѣ, и выбранила меня неприличными словами. Тихо пробираясь изъ негостепріимнаго дома, я вспомнилъ, что, безъ сомнѣнія, многіе изъ моихъ учоныхъ товарищей теперь уже встали я сидятъ за работой -- у своихъ собратій по наукѣ рѣшился я искать крова и чая. Прежде всего направился я къ общему нашему другу, знаменитому доктору Шенфельту, который, по собственному признанію, встаетъ въ пять часовъ и читаетъ новѣйшія медицинскія сочиненія, дабы не отстать отъ науки, по случаю своей обширной практики. Я позвонилъ у его дубовой двери съ рѣзьбою, отвѣта не послѣдовало, Я продолжалъ трезвонить и наконецъ добился служителя. Къ изумленію моему, служитель, отличавшійся откровенностью, тутъ же сообщилъ, что его баринъ всегда спитъ до десяти Часовъ, строго запрещая себя тревожить подъ какимъ бы то ни было предлогомъ. Такъ разрушились мои вѣрованія въ неутомимость нашего добраго эскулапа. У Антропофагова, на Моховой, встрѣтили меня еще хуже, а самъ Антропофаговъ, свѣтило учоности, мужъ, просиживающій цѣлыя ночи за древне-славянскими рукописями,-- самъ признался мнѣ въ томъ, что ложится спать въ одиннадцатомъ и встаетъ въ одиннадцать. Вотъ до какихъ открытій дошолъ я, шатаясь полтора часа безъ пристанища! Что, еслибъ я вздумалъ всякій день дѣлать то же самое? Сколько тайнъ открылось бы передо мною, сколько чудесъ петербургской жизни прошло бы передъ моимъ изумленнымъ окомъ!
На Думѣ било восемь часовъ, когда я встрѣтилъ, или, лучше сказать, обогналъ изящнаго Ѳеофила Моторыгина, идущаго пѣшкомъ, въ бѣдной шубенкѣ и фуражкѣ. Ты ли это, изящный левъ, крушитель женскихъ сердецъ?-- и куда ты идешь въ такой несчастной одеждѣ, съ лицомъ блѣднымъ и отощавшимъ? Такъ хотѣлъ я возгласить, но удержался, замедлилъ шаги и далъ пройти Ѳеофилу. Онъ свернулъ куда-то подъ ворота и исчезъ отъ моего ока. Въ домѣ, куда зашолъ онъ, проживаетъ извѣстный ростовщикъ Дрейшлинкъ. Теперь мнѣ все понятно!
15 октября. Кончивши мой вчерашній день у Петербургскаго Туриста, я со вздохомъ взялъ шляпу и поѣхалъ въ новую квартиру. Долго стучался я у подъѣзда -- изъ шестнадцати человѣкъ моихъ домочадцевъ нѣкому было поджидать своего патрона. Съ помощью дворника, кое-какъ пробравшагося черезъ задніе аппартаменты, дѣло наконецъ уладилось не безъ долгаго ожиданія. Все было странно и нелѣпо въ новыхъ комнатахъ. Петръ буфетчикъ, пользуясь переселеніемъ и безтолковщиной, провожалъ меня съ сальной свѣчой, воткнутой въ бутылку, хотя въ нашемъ домѣ употребленіе сальныхъ свѣчей запрещено строжайше. Въ маленькой гостиной разные люди спали въ разныхъ положеніяхъ, изнуренные хлопотами дня. Мнѣ стало ихъ жалко, хотя, по правдѣ сказать, могли бы эти труженики спать въ людскихъ, а не у меня подъ носомъ. Сальная свѣча бросала дивный свѣтъ на блестящія стѣны, зеркала, придвинутыя къ нимъ, картины и рамы, въ безпорядкѣ разбросанныя по паркету. Ни одна вещь не стояла на приличномъ ей мѣстѣ, ни одного усилія въ пользу порядка не было сдѣлано. Постель была мнѣ постлана на самомъ кругломъ изъ дивановъ, подъ голову положена подушка шерстяная, съ испанцемъ, играющимъ на гитарѣ. Весь испанецъ былъ вышитъ бисеромъ и крупнымъ стеклярусомъ -- можете судить, каково приходилось отъ него моему носу и щекамъ! Я уснулъ съ самымъ тяжолымъ и непріятнымъ чувствомъ. Въ комнатѣ пахло краскою, съ оконъ текло на паркетъ.
16 октября. Не понимаю, для какой потребы Марья Семеновна уложила всѣ мои бумаги въ какую-то корзину съ яблоками, которой нигдѣ не оказывается. Особенно жалѣю я о томъ, что не могу трудиться надъ моимъ извѣстнымъ учонымъ изысканіемъ. Надѣюсь, что его не повредили во время перевозки. Созданія ума человѣческаго всегда живы и свѣжи, ихъ нельзя сломать какъ кушетку или разбить какъ зеркало!