17 октября. Лызгачовъ предложилъ мнѣ обѣдъ, ужинъ и сонъ послѣ обѣда въ его квартирѣ, до окончанія безобразія, въ моемъ жилищѣ происходящаго. Спасибо доброму товарищу. Бумаги мои нашлись, отъ нихъ довольно пріятно пахнетъ яблоками,-- но "Изслѣдованія о египетскомъ скульпторѣ, изсѣкавшемъ лѣвый глазъ у мемноновой статуи" -- все еще нигдѣ не оказывается.
18 октября. У меня уже отняты спальня, маленькая гостиная и пріемная. Въ одной помѣстилась Катя и еще горничная, въ другую сложена стеклянная посуда, въ третьей размѣстились два лакея и мальчикъ, неизвѣстно зачѣмъ взятый изъ деревни. Я намекнулъ было сестрѣ объ этомъ стѣсненіи, она сказала, что я не понимаю хозяйства.
У моей прислуги, особенно у Марьи Семеновны, есть превосходная манера отнимать у меня комнаты. Для этой цѣли они ставятъ въ покой, имъ полюбившійся, сперва одинъ стулъ, потомъ два стула наипротивнѣйшаго вида -- увѣряя, что оно такъ будетъ только на время. Потомъ къ стульямъ, въ мое отсутствіе, присовокупляются: столикъ простого дерева, крашенный ларь съ тряпками и огарками, наконецъ ко всему этому таинственно переносится постель и ободранныя ширмы. Послѣ перенесенія ширмъ и кровати, одно лишь землетрясеніе можетъ заставить моихъ слугъ разстаться съ неправедно-отнятою комнатой. Сестра обыкновенно сердится за такое самоуправство, но потомъ смягчается и говорить мнѣ: "надо дать покой людямъ". Если же я пробую сердиться, на меня не обращаютъ никакого вниманія.
20 октября. Сегодня Петръ буфетчикъ, въ соединеніи съ Григорьемъ, моимъ мажордомомъ, пробовали отнять у меня половину кабинета и уже притащили туда часть своего скарба. Я воспылалъ гнѣвомъ, и, къ полному изумленію всѣхъ присутствующихъ, выгналъ ихъ обоихъ, а скарбъ побросалъ въ переднюю.
24 октября. Alea jacta est, жребій брошенъ! Я покинулъ свой домъ и нанялъ двѣ комнаты въ гостинницѣ Парижъ, въ Малой Морской улицѣ! Я даю просторъ Аннѣ Степановнѣ и моимъ шестнадцати служителямъ -- послѣ всего, мною вчера перенесеннаго, я не вернусь подъ свою кровлю. Пускай они тамъ живутъ и благоденствуютъ.
Не упоминаю о всѣхъ ужасахъ трехъ послѣднихъ дней, не упоминаю о томъ, что всѣ жильцы новаго дома давно уже устроились, а у меня все еще шолъ безпорядокъ самый адскій! Все я бы перенесъ,-- но я не могъ перенести самаго ужаснаго изъ всѣхъ бѣдствій. Прислуга, терзавшая меня столько времени, столько дней подливавшая горечь въ мою чашу жизни,-- наконецъ коснулась того, что я считаю своей духовной жизнью, своей славой, своимъ лучшимъ достояніемъ въ жизни. Я упомянулъ уже о томъ, что мои изысканія о египетскомъ скульпторѣ, изсѣкавшемъ лѣвый глазъ у мемноновой статуи, нигдѣ не отыскивались въ теченіи долгихъ дней. Сегодня утромъ я нашолъ одинъ листъ этого почтеннаго труда -- листъ измокшій, грязный, скомканный! Участь его озарила меня, какъ молнія. Я вспомнилъ о бумагахъ, которыя наша Марья Семеновна разложила по окнамъ для того, чтобъ остановить воду, ту воду, которая, по случаю новыхъ рамъ, скоплялась на подоконникахъ въ большомъ количествѣ. Я кинулся къ окнамъ и произнесъ крикъ ужасный. Мое драгоцѣнное изысканіе, плодъ столькихъ годовъ мышленія, мой лучшій памятникъ потомству -- валялось на окнахъ, все измоченное, разтерзанное, погибшее окончательно! Въ первыя минуты я мечталъ объ ужасномъ мщеніи, желалъ поджечь домъ, разгромить всю мою прислугу -- потомъ я впалъ въ тихое уныніе. Потомъ -- потомъ я вспомнилъ англичанина, нанявшаго себѣ нумеръ противъ дома своей жены, англичанина, прожившаго въ трактирѣ двадцать-пять лѣтъ, и двадцать-пять лѣтъ невидавшагося съ подругой жизни, жившей отъ него черезъ улицу.
Потомъ я надѣлъ пальто, взялъ одну чистую сорочку, ушолъ -- и нанялъ себѣ комнату у Луи, покинувъ навсегда и свой домъ и всѣхъ моихъ домочадцевъ.
26 октября. Я продолжаю жить въ гостинницѣ. Я свободенъ, какъ вѣтеръ степей американскихъ. Я повеселѣлъ и даже забываю объ участи моего изысканія. Я буду вѣкъ свой жить въ трактирѣ. У меня уже нѣтъ хозяйства! я избавилъ себя отъ шестнадцати служителей!
Съ рукописью вѣрно. Иванъ Ч--р--к--н--ж--н-- к--въ.