Господа и госпожи величественнаго вида, съ прибавленіемъ исторіи пансіонскихъ годовъ, цѣлебной для сердца.
Въ одномъ изъ прежнихъ своихъ Фельетоновъ, глубокомысленный Иванъ Александровичъ Ч--р--к--ж--н--к--въ уже промолвилъ два или три слова о петербургскихъ чудакахъ величественнаго вида, давши при томъ обѣщаніе вернуться къ сказанному предмету съ новою ревностью, въ свое время и въ своемъ мѣстѣ. И почему бы не вернуться къ нему?-- величественные господа и величественные госпожи этого рода будутъ весьма довольны такимъ знакомъ вниманія, а изученіе столичныхъ нравовъ подвинется впередъ чрезъ открытіе въ этихъ нравахъ стороны еще не избитой и не тронутой. Дѣйствительно, наши моралисты и юмористы, касаясь всѣхъ возможныхъ предметовъ и выставляя на читательскій судъ очерки самыхъ разнообразныхъ личностей, никогда не выдвигали на сцену нѣкоторыхъ изъ сихъ персонъ, вполнѣ стоющихъ этой чести, никогда не занимались изученіемъ величественнаго вида людей, не им ѣю щихъ ни малѣйшаго основанія быть величественными.
Драгоцѣнный читатель мой, и ты, всякихъ пріятствъ и пригожества исполненная читательница, войдите во Французскій театръ, посѣтите залу итальянской оперы, утромъ, въ хорошую погоду, прогуляйтесь по Невскому, около полуночи заѣзжайте на раутъ Антона Борисыча и выпейте тамъ чашку жидкаго чая (другихъ угощеній у Антона Борисыча не полагается), заключите свою ночь баломъ у Мурзаменасовыхъ,-- и послѣ дня, проведеннаго такимъ способомъ, сообщите Петербургскому Туристу о количествѣ величественныхъ дамъ и кавалеровъ, вами открытыхъ! Количество это ужаснетъ васъ самихъ: такъ оно огромно, неисчислимо, баснословно! Вонъ въ первомъ ряду, близь самаго перваго яруса, справа, красуется лысый толстякъ, мечущій кругомъ себя взоры, достойные взоровъ Юпитера Олимпійскаго. Рука его грозно заложена за жилетъ, онъ никому не кланяется, ни съ кѣмъ не перебрасываетъ словечка, въ ложи смотритъ онъ, выражая на лицѣ своемъ иронію, опера ему не по вкусу, отъ его пепелящихъ взглядовъ, кажется, весь театръ долженъ сперва затрепетать и потомъ неожиданно разрушиться. Кто же этотъ лысый толстякъ, спросите вы не безъ смущенія -- конечно, пріѣзжій лордъ, родственникъ герцога Девонширскаго, или важный сановникъ, держащій въ рукахъ своихъ интересы политическіе, или владѣтель ста тысячъ душъ, или индійскій раджа, или полководецъ, покрывшій себя славою на полѣ чести? Ни чуть не бывало -- господинъ со взорами Олимпійскаго Юпитера есть Евгенъ Холмогоровъ, не имѣющій ни знатнаго рода, ни большого чина, ни несмѣтнаго богатства, ни способностей къ удивительнымъ заслугамъ, ни обязанностей, особенно важныхъ! Но, можетъ быть, онъ поэтъ или великій учоный! И того нѣтъ -- онъ другъ Ивана Александровича, и тѣмъ кончается его литературное значеніе. Такъ по какому же праву Евгенъ Холмогоровъ кичится и глядитъ раджою Брукомъ Саравакскимъ? Въ томъ-то и вся прелесть Евгена. Онъ великъ и величественъ,-- а почему, про то никто ничего не знаетъ, да и знать не можетъ.
Обрати теперь свое око, а въ случаѣ близорукости, свой лорнетикъ дюшессъ, на эту ложу бель этажа, въ которой сидятъ только двѣ персоны -- старуха, похожая на сморчокъ, но только съ большимъ крючковатымъ носомъ, и юноша самой ребяческой наружности, съ какой-то чорной ленточкой за шеѣ, вмѣсто галстуха. Юноша сказанный есть Симонъ Щелкоперовъ, послѣдняя отрасль хорошей, но промотавшейся фамиліи, дама, имѣющая видъ сморчка, есть его родительница. Друзья Симона зовутъ ее мамашей, что повергаетъ молодого денди въ пучину неистовства. Старушка крайне величественна, но причины ея горделивости весьма понятны, уважительны, доступны разумѣнію каждаго. Не ждите отъ нея поклона, или вѣжливаго слова, или интереснаго разсказца о временахъ былыхъ: она не снизойдетъ до такой фамильярности, ибо она мать Симона. Она гордится своимъ дѣтищемъ, считаетъ его за петербургскаго Бруммеля, предвидитъ передъ нимъ карьеру неслыханно-блистательную. И гакъ, старушка права: въ глазахъ каждой матери ея милое чадо есть соединеніе совершенствъ; но теперь спрашивается -- чѣмъ же именно величается юный Симонъ, еще третьяго дня занявшій у меня двадцать пять цѣлковыхъ? Поглядите, въ самомъ дѣлѣ, на эту отроческую рожицу съ пухлыми бабьими щеками, на эти жидкія бакенбардишки, на эту ленточку вмѣсто галстуха, на эти локти, выставленные на барьеръ ложи,-- на эти кичливые полупоклоны, на эту осанистую посадку, на этотъ океанъ самодовольствія, розлитый по всѣмъ чертамъ лица! Симонъ истинно величественъ и никто изъ сосѣдей не оскорбляется его величественностью, не задастъ себѣ вопроса въ такомъ родѣ: "да изъ-за какихъ причинъ такъ ломается этотъ глупый мальчишка?" Вонъ въ седьмой рядъ креселъ прошолъ нашъ общій знакомый Андрей Кондратьевичъ Брандахлыстовъ -- по добротѣ своей онъ поклонился Симону, но Симонъ смѣрилъ его глазами и дерзко усмѣхнулся, сдѣлавши слабое движеніе плечомъ. Стой, стой, стой, стой! неоцѣненный Симонъ Щелкоперовъ, по волѣ Петербургскаго Туриста, наблюдателя нравовъ и карателя пороковъ, ты обязанъ покинуть свою ложу и стать передъ читателемъ, на судъ грозный и нелицемѣрный. Противъ тебя станетъ Андрей Брандахлыстовъ, которому тм сейчасъ не поклонился. Стойте другъ противъ друга, какъ два атлета; а мы съ читателемъ станемъ судить о вашихъ достоинствахъ. Конечно, фамилія Брандахлыстовыхъ не совсѣмъ благозвучна, но и Щелкоперовыхъ имени вы не найдете ни въ исторіи крестовыхъ походовъ, но въ хроникахъ временъ Людовика Четырнадцатаго. Андрей Кондратьевичъ ведетъ обширныя торговыя дѣла и обогащается, обогащая другихъ, тогда какъ его соперникъ Симонъ долженъ всему свѣту и раззоряетъ въ конецъ уже раззоренную свою мамашу. Тѣлосложеніемъ Брандахлыстовъ не въ примѣръ сильнѣе: онъ можетъ поднять юношу за ладони и подбросить его до ложи второго яруса. Андрей Кондратьевичъ любимъ всѣми друзьями -- у Симона, по его величественности, нѣтъ ни одного друга. Но зачѣмъ продолжать безполезную параллель между атлетами, какъ будто между Цезаремъ и Александромъ въ Плутархѣ? Всѣ шансы на сторонѣ Брандахлыстова, а между тѣмъ Симонъ ему не хочетъ кланяться въ публикѣ.
Уѣдемте же скорѣй изъ оперы и пріютимся гдѣ-нибудь въ уголку, на большомъ балѣ у Мурзаменасовыхъ. Въ частномъ домѣ, на вечернемъ пирѣ, "средь юныхъ жонъ, увѣнчанныхъ цвѣтами", кажется, нѣтъ мѣста для величественности и презиранія себѣ подобныхъ смертныхъ. Мы идемъ по залѣ и прямехонько останавливаемся передъ баронессой Идой Богдановной, самой величественной дамою въ столицѣ, не исключая тутъ и Ирины Дмитріевны, глядящей на всякаго согражданина какъ на муху, да еще и муху весьма назойливую. Ида Богдановна вся въ кружевахъ, сухія плечи ея обнажены нещадно, но сама обладательница сухихъ плечъ глядитъ на все се окружающее, какъ-будто герцогиня среднихъ вѣковъ на пиръ своихъ вассалловъ. Положительно можно сказать, что вице-королева Ирландіи кланяется мелкимъ чиновникамъ мужа гораздо вѣжливѣе, нежели Ида Богдановна кланяется знакомымъ дамамъ. Супруга остиндскаго генералъ-губернатора не взглянетъ на послѣдняго сипая такъ, какъ вышеупомянутая дама сейчасъ взглянула на меня и на моего читателя. Съ Идой Богдановной разсуждаетъ о чемъ-то курчавый левъ, довольно преклоннаго возраста, въ бѣломъ галстухѣ. Хозяйка дома подошла ко льву и спросила: "почему вы не танцуете?" И левъ и Ида Богдановна подняли голову, точь въ точь какъ-будто бы имъ сказали что-то дерзкое. Величія, отразившагося на ихъ лицахъ, мое перо изобразить не въ состояніи. Бѣдная княгиня Мурзаменасова отпрянула отъ своихъ гостей съ трепетомъ лихорадочнымъ. Ида Богдановна и левъ стали продолжать начатую бесѣду, изрѣдка взглядывая въ сторону испугавшейся хозяйки, да еще обмѣниваясь холодной улыбкой въ слѣдствіе сказанныхъ взглядовъ. Нѣтъ! клянусь Юпитеромъ и Нептуномъ, это уже слишкомъ! Нѣтъ! призываю всѣхъ боговъ и полубоговъ Олимпа, это уже превосходитъ всю мѣру безумія, обычнаго слабому смертному! Звать къ себѣ гостей, поить ихъ лимонадомъ, заказывать для нихъ мороженое, приглашать оркестръ Лядова, отсыпать архитектору порядочную сумму на устройство бальныхъ покоевъ, тревожиться, не спать ночи, и въ награду за всѣ эти пожертвованія -- не смѣть разговаривать съ собственными своими гостями! Обдумывать ужинъ и встрѣчать насмѣшливые взоры отъ лицъ, имѣющихъ ѣсть этотъ ужинъ, заботиться объ общемъ весельи и знать, что особы, веселящіяся на мое иждивеніе, еще глядятъ на меня какъ на презрѣнную муху -- нѣтъ! уже если это не верхъ свѣтскаго безобразія, то я ничего не понимаю въ дѣлахъ жизни! Смирной, гостепріимной княгинѣ Мурзаменасовой дали жестокій моральный щелчокъ въ ея собственной гостиной, на-ея собственномъ балѣ -- и она нисколько не находитъ того страннымъ, она безъ гнѣва удаляется отъ лицъ, нанесшихъ ей оскорбленіе, она радуется ихъ присутствію, она довольна тѣмъ, что они ждутъ ея ужина и кушаютъ ея мороженое. О, времена, о, нравы! о, безпредѣльное непостоянство людскихъ порывовъ! возглашу я вмѣстѣ съ Шекспиромъ.
Поспѣшимъ же укрыться отъ баронессы Иды Богдановны съ ея курчавымъ собесѣдникомъ, поспѣшимъ успокоить наши взоры на чемъ-нибудь болѣе привлекательномъ. Вотъ кадриль, вся составленная изъ юношей и дѣвушекъ, что легко замѣтить по простотѣ уборовъ, малому числу звѣздочекъ на эполетахъ, ощипаннымъ фракамъ, дѣлающихъ человѣка -- двуногое животное безъ перьевъ, похожимъ на двуногое животное съ перьями, то есть на кулика, а при высокомъ ростѣ носящаго Фракъ, и на. журавля даже. Здѣсь все молодо, все свѣжо, все веселится или силится веселиться. Здѣсь мы отдохнемъ и присядемъ на минуту, защемивъ свой носъ двойнымъ лорнетомъ. Наконецъ-то мы попали на одно изъ тѣхъ собраній, которыя когда-то были такъ дороги эпикурейцу-Горацію, собраніе юношей и отроковицъ пріятнаго вида. Ваши взоры останавливаются на одной самой красивой ларѣ -- стройный адъютантъ, лѣтъ двадцати семи, пляшетъ съ дѣвочкой, моложе его годами десятью. Они оба красивы, оба ловки и веселы, оба танцуютъ прекрасно, и мало того, что прекрасно, но чрезвычайно весело. Взгляните, какъ красиво молодой кавалеръ двигается грудью впередъ при началѣ каждой фигуры, какъ улыбается и шевелитъ бѣлыми плечиками его дама, какъ довольны они, и не одними своими персонами, а всѣмъ на свѣтѣ -- и княгиней Мурзаменасовой, и ея музыкой, и своими визави, и сладкой тѣнью скоротечной жизни, и сладкимъ вечеромъ своей скоротечной молодости. Дѣвушку я вижу въ первый разъ, юноша знакомъ мнѣ близко, его знаютъ всѣ любители веселья, всѣ плясуны и плясуньи, всѣ охотники до лошадей, всѣ любители всегда веселыхъ собесѣдниковъ. Ручаюсь всѣмъ на свѣтѣ, что изъ сказаннаго юноши никогда не выйдетъ ничего величественнаго, къ огорченію Иды Богдановны, его двоюродной тетушки. А между-тѣмъ онъ имѣетъ нѣкоторое основаніе быть величественнымъ -- онъ съ дѣтскихъ лѣтъ былъ подготовляемъ всѣми средствами къ надменности нрава, но отказался отъ нея въ дѣтскихъ лѣтахъ, но случаю одной школьной исторіи, въ которой и я, Иванъ Александровичъ, принималъ дѣятельное участіе. Теперь въ немъ нѣтъ ничего наглаго, ничего высокомѣрнаго, ничего горделиваго,-- скорѣе нашъ другъ Буйновидовъ, человѣкъ дурного тона, сдѣлается Бруммелемъ, нежели этотъ двадцатишестилѣтній юноша начнетъ ломаться передъ другими смертными. Вотъ слѣдствіе горькаго урока, полученнаго въ дѣтствѣ, вотъ плодъ хорошаго общественнаго воспитанія, сглаживающаго угловатыя стороны нашего характера!
Садись же рядомъ со мной, читатель благородный, на эту обитую бархатомъ скамеечку, возьми у этого Меркурія въ чулкахъ и башмакахъ съ пряжками блюдечко съ мороженымъ, ѣшь, поправляй свой галстухъ и слушай мою исторію. Надобно тебѣ сказать, что я, то-есть Петербургскій Туристъ, Иванъ Александровичъ, въ дѣтствѣ своемъ былъ отрокомъ превысокаго роста и силы непомѣрной, но по уму своему едва ли заслуживающимъ похвальнаго отзыва. Науки мнѣ худо давались, а свѣтское изящество еще менѣе: я всегда былъ пристрастенъ къ теплымъ картузамъ и широкимъ панталонамъ, а послѣ обѣда привыкъ спать съ десятилѣтняго возраста, причемъ и ѣлъ съ превеликимъ аппетитомъ, предпочитая обѣдъ и ужинъ всякому дѣльному занятію. Родственники звали меня "медвѣдемъ грубаго нрава" и, не желая, чтобъ таковымъ оставался по гробъ моей жизни, убѣдили моего отца отдать меня въ одинъ изъ самыхъ аристократическихъ пансіоновъ Петербурга. Деньги платились за меня страшныя, но родители мои не жалѣли расходовъ, твердо вѣруя, что ихъ Ванюша не только разовьется подъ вліяніемъ хорошихъ примѣровъ, но еще и пріобрѣтетъ то наружное изящество, въ которомъ судьба отказала его юности. Не могу сказать въ точности, какъ именно исполнились ихъ предположенія, но кажется мнѣ, что, благодаря годамъ и хорошему направленію, я измѣнился во многомъ. Въ младшемъ классѣ былъ я глупъ и тупъ, во второмъ оказалъ нѣкоторыя способности, въ третьемъ сталъ учиться какъ слѣдуетъ и даже блистать на экзаменахъ. Всѣ товарищи меня любили и любятъ по сіе время, изъ чего можно предположить, что мой грубый нравъ отчасти умягчился съ годами.
До сихъ поръ, драгоцѣнный мой читатель, вспоминаю я не безъ любви о моихъ ученическихъ подвигахъ. Ясно рисуются передо мною и древнее екатерининское зданіе пансіона нашего, и веселыя лица маленькихъ товарищей, и строгое лицо нашего старшаго директора, котораго мы боялись и не любили, хотя должно сознаться, что его стоило любить и любить до крайности. То не былъ человѣкъ совершенный, даже не педагогъ, подготовленный къ своему занятію годами призванія -- нашимъ начальникомъ былъ человѣкъ образованный, честный и, что всего важнѣе, зоркій до крайности. Онъ за нами смотрѣлъ безъ устали и разшевеливалъ насъ поминутно: при 'немъ нельзя было заспаться и залѣниться и отдѣлываться простымъ исполненіемъ классныхъ обязанностей. Начальникъ желалъ, чтобъ изъ его рукъ выходили люди, а не попугаи-школьники. Онъ былъ безпристрастенъ до крайности -- круглый сирота безъ состоянія и первый маленькій лордъ Петербурга были ровны не только передъ нимъ, но и передо всѣмъ пансіономъ. Воспитанниковъ своихъ звалъ онъ просто по фамиліи, хотя бы къ этой фамиліи у нихъ присоединялся самый громозвучный титулъ: нашъ воспитатель хорошо звалъ что за язва -- человѣческое тщеславіе. Въ день своего поступленія, онъ совершилъ нѣчто въ родѣ ауто-да-фе надъ всѣми вещами нашими, сколько нибудь отклонившимися отъ пансіонскаго единообразія. Севрскіе и саксонскіе сервизы, изъ которыхъ маленькіе богачи кушали свой чай, были тотчасъ же подвергнуты остракизму -- весь пансіонъ долженъ былъ пить китайскій напитокъ изъ простыхъ фаянсовыхъ чайниковъ бѣлаго цвѣта. Батистовое бѣлье и тонкія курточки, присланныя дѣтямъ изъ дома, тутъ же были отправлены обратно къ попечительнымъ родительницамъ. Никакихъ экстраординарныхъ расходовъ въ училищѣ не допускалось: мальчикамъ, считавшимъ себя поставленными въ обязанность кушать французскіе пастеты и котлетки съ трюфелями, было сказано, что они могутъ просить своихъ родителей о перемѣщеніи ихъ въ другое, болѣе гастрономическое, училище. Благодаря такимъ мѣрамъ, по видимому, стѣснительнымъ, даже суровымъ, самая тѣнь дѣтскаго тщеславія была сокрушена въ нашемъ заведеніи. У насъ не было ни партій, ни несогласій, ни счастливцевъ, ни завистниковъ, ни предметовъ для зависти. Всѣ школьники были равны передъ наукою и своимъ безпристрастнымъ директоромъ.
И вдругъ, въ одно прекрасное зимнее утро, нравственное благосостояніе училища вашего стало клониться къ нѣкоторому упадку, вслѣдствіе самаго незначительнаго обстоятельства. Къ намъ поступило двое мальчиковъ, уже сильно заражонныхъ свѣтскимъ тщеславіемъ; обоимъ было но тринадцати лѣтъ, оба принадлежали къ фамиліямъ не столько аристократическимъ, сколько чваннымъ до безобразія. Одного, порядочнаго негодяя, звали барономъ Ванцомъ; онъ съ перваго же дня передрался со всей школой, получилъ несмѣтное число синяковъ; другой, теперь танцующій передъ нами, былъ тотъ самый графъ Сережа, нынѣ считающійся за такого отличнаго малаго. Его никто не обижалъ, потому-что наружность ребенка была до крайности привлекательна. Онъ гордо глядѣлъ передъ собою, подобравъ шейку, какъ это дѣлаютъ красивыя птицы хищной породы, его манера была холодна, но вѣжлива, а чудесные глаза и нѣжный, почти перломутровый цвѣтъ лица, дѣлали Сережу похожимъ на какого-нибудь маленькаго лорда Лембтона, писаннаго Лауренсомъ. Нечего говорить о томъ, что отъ новыхъ учениковъ, по предписанію главнаго воспитатели, были тутъ же отобраны бархатные сюртучки, сорочки съ кружевами, серебряныя вещи, дорогіе несессеры и такъ далѣе. Но отобрать у нихъ дурныхъ началъ, зароненныхъ въ дѣтскія души за много лѣтъ, не могъ строгій наставникъ. Когда Сережа оглядѣлся и приладился къ окружающему ему міру, когда баронъ Ванцъ залечилъ свои синяки и подобралъ себѣ нѣсколькихъ пріятелей, несогласія стали вспыхивать въ пансіонѣ, вспыхивать, разростаться, увеличиваться и явно вредить нашему благосостоянію.
Я сказалъ уже, что маленькій баронъ Ванцъ не отличался нравственными достоинствами -- достоинствъ физическихъ у него было еще менѣе: эта небольшая, проглотившая аршинъ, сухая, злобная, рыжевато-бѣлобрысая, нахально-насмѣшливая фигура до сихъ поръ стоитъ у меня передъ глазами. Въ послѣдствіи онъ проигралъ все состояніе на баденскихъ водахъ, опозорилъ свою фамилію разными недостойными продѣлками и покончилъ жизнь въ глубокой нищетѣ -- но я никогда не придерживаюсь правила, предписывающаго намъ хорошо отзываться о мертвыхъ. Мертвому не повредишь осужденіемъ и, ежели онъ точно велъ себя худо на свѣтѣ, то я никакъ не вижу причины церемониться съ его персоной. И такъ, хотя баронъ Ванцъ уже давно переселился въ елисейскія области, но я все-таки скажу, что онъ былъ истинно гадкій мальчишка. Онъ совершенно завладѣлъ Сережей, и они вдвоемъ стали формировать въ училищѣ какую-то особенную фешенебльную партію. Всякаго мальчика, сколько нибудь богатаго и знатнаго, перетягивали они въ свой кругъ, трубили ему въ уши всякій вздоръ, возстановляли его противъ другихъ товарищей. Въ нашъ честный и счастливый классный кругъ вторгнулись рѣчи и привычки, до крайности необыкновенныя. Въ рекреаціоное время, вмѣсто веселой болтовни, тянулись рѣчи о балахъ графини В., о раутахъ Антона Борисыча, о свѣтскости Сергія Юрьевича, о нарядахъ мужскихъ и дамскихъ, о томъ, какой князь женится на графинѣ такой то. Слова: большой свѣтъ, порядочный тонъ, мѣщанскій тонъ, la société melée стали раздаваться на тѣхъ скамейкахъ, гдѣ недавно не было слышно ничего, кромѣ юношескаго хохота и дѣтскихъ шутокъ. Чѣмъ болѣе разширялся кругъ Сережи и барона Ванца, тѣмъ хуже становилась жизнь въ пансіонѣ. Рабски копируя львовъ и фатовъ своего времени, мальчишки выучились полу-поклонамъ, насмѣшливымъ взглядамъ, холодному обращенію съ однокашниками, презрѣнію ко всему дѣльному. Нѣкоторымъ наукамъ принято было не учиться; нѣкоторымъ товарищамъ, за которыми родители не присылали каретъ въ субботу, принято было не кланяться. Дѣтскія игры были брошены: мальчику "свѣтскаго общества" было стыдно играть въ мячъ или въ чехарду. Воспитатель нашъ видѣлъ все это, но, не смотря на свой умъ, не находилъ средствъ къ уничтоженію зла въ зародышѣ. Всѣ его предписанія исполнялись, никто не выказывалъ прямого неповиновенія къ его приказамъ, а противъ уклоненій мелкихъ, неуловимыхъ, безсильны были и его твердость и его опытность. Не могъ же онъ слѣдить за тѣмъ, что мальчики говорятъ въ промежуткахъ между уроками, не могъ же онъ взыскивать за холодный поклонъ и величественную позу при разговорѣ съ товарищемъ! Такъ дѣла шли мѣсяца четыре, пока напослѣдокъ не случилась катастрофа, до сихъ поръ оставшаяся въ легендахъ нашего древняго пансіона.