Нѣтъ, нѣтъ, тысячу разъ нѣтъ!... Онъ добьется, долженъ добиться полной увѣренности и тогда... Но если эта увѣренность получится слишкомъ поздно, если?... О, Боже мой! Зачѣмъ не предостерегъ онъ ее?
Смертельный ужасъ овладѣлъ имъ. Крупныя капли выступили на его лбу.
Еще за нѣсколько часовъ тому назадъ она стояла рядомъ съ нимъ; онъ сжималъ въ своей рукѣ ея тонкіе, сильные пальчики; глаза ея довѣрчиво глядѣли на него... Зачѣмъ не удержалъ онъ ея руку, зачѣмъ не шепнулъ: отступись! отступись! Ты сама не знаешь, что дѣлаешь! Бѣдное, обманутое, сиротливое дитя, или ко мнѣ на грудь! Я защищу тебя противъ всѣхъ горестей, противъ той страшной житейской лжи, жертвой которой ты безсознательно становишься, какъ становились до тебя милліоны и будутъ становиться и послѣ. Лишь тебя одной не должна эта ложь коснуться.
Имѣетъ ли онъ право такъ говорить съ дѣвушкой, не увѣрившись еще, что тотъ, кто простираетъ руку за этимъ сокровищемъ, дѣйствительно презрѣнный преступникъ? Что, если тутъ кроется ошибка, если это не онъ?
Эта мысль страшила его не меньше первой. Даже если Лезеръ не тотъ, за кого онъ его принимаетъ, возможно ли, чтобъ такое гордое, чудное созданіе любило этого человѣка съ тонкой, змѣиной фигурой, съ косымъ взглядомъ, холоднымъ, трезвымъ умомъ, эту живую каррикатуру, безъ идеаловъ, безъ единой божественной искры въ груди?
Гдѣ же мать, которой онъ могъ бы вручить этого ребенка и сказать: возьми въ твои объятія свое дитя, охраняй его отъ человѣка, которому она готова отдаться и тѣломъ, и душою. Гдѣ эта мать?
Онъ любитъ Еву, полюбилъ ее съ первой минуты. Могло ли это быть иначе? Она та женщина, о которой онъ мечталъ; но ни однимъ помысломъ не стремится онъ присвоить ее себѣ; онъ только желаетъ спасти ее отъ жалкой участи отдаться такому человѣку. Пока въ немъ есть хоть искра жизни, это чистое, дивное Божье созданіе не заглянетъ въ страшную бездну, полную грязи, грѣха и отвратительной лжи.
Рѣзкимъ движеніемъ приподнялся онъ со стула, осушилъ на лбу капли пота и подошелъ къ письменному столу.
Теперь онъ твердо рѣшился. Не отъ пространной корреспонденціи, отъ равнодушія и произвола другихъ поставитъ Гельбахъ въ зависимость судьбу Евы и осуществленіе задачи, выполпить которую онъ поклялся умирающему, держа въ рукахъ его исхудалые пальцы.
Онъ пустится въ путь самъ, чтобъ приподнять послѣднюю завѣсу, и на этотъ разъ вернется, видитъ Богъ, домой со словомъ избавленія на устахъ!