Въ старомъ княжескомъ дворцѣ устроилъ онъ себѣ мастерскую; подъ пурпуровыми шелковыми одѣялами, въ тѣни рощъ изъ розъ, спалъ онъ.
Обѣдалъ Гельбахъ подъ золочеными балдахинами, подъ потолками, расписанными Тинторетто, Леонардо да Винчи и Микель-Анджело, за столами, уставленными золотомъ и хрусталемъ. Въ своей студіи, украшенной гобеленами и превращенной въ настоящій лѣсъ изъ камелій, онъ принималъ римскихъ принчипессъ, высшихъ сановниковъ всѣхъ европейскихъ дворовъ, представителей искусства и науки, и рисовалъ ихъ портреты, если ему этого хотѣлось. Двери Квиринала и Ватикана одинаково охотно распахивались передъ нимъ; сидя въ caffe di Roina за лимонадомъ или мороженымъ, онъ видѣлъ, какъ мимо проходили красивѣйшія женщины всѣхъ сословій, улыбаясь ему своими темными или свѣтлыми, яркими, какъ звѣзды, глазами. Ежедневно находилъ онъ около своего мольберта благоухающія розы, фіалки и букеты гарденій или изящныя записочки, писанныя хорошенькими женскими ручками. Не разъ дорогія гобеленовскія портьеры опускались въ его мастерской передъ страстно влюбленными женскими глазками, но тоска по родинѣ, потребность уйти изъ атмосферы, до опьяненія насыщенной славой, любовью и запахомъ розъ, и перенестись въ болѣе чистый, живительный воздухъ, не покидала Гельбаха. Кумиръ вѣчнаго города, обожаемый и тайно, и явно, бѣжалъ потихоньку ночью, точно тать.
Но судьба опредѣлила, что ему не уйти отъ самого себя, отъ очарованія его неотразимой личности и его твореній, надѣлавшихъ столько шуму.
Короткая утренняя прогулка уже выдала его присутствіе въ Мюнхенѣ, и, вернувшись въ отель, онъ нашелъ на столѣ своей гостиной записки, визитныя карточки и дорогой букетъ блѣдножелтыхъ розъ, перехваченный, точно струею сочившейся крови, узкою красною ленточкою, на концѣ которой Гельбахъ прочелъ слова: Bicordo! Стефани Орлова.
Стефани Орлова! Во время своего торопливаго бѣгства изъ Рима онъ совершенно забылъ, что "рыжая Стефи", какъ окрестила ее австрійская колонія, уѣхала подъ вліяніемъ каприза незадолго до него въ Мюнхенъ, гдѣ у нея была одна изъ ея соблазнительно нарядныхъ квартиръ, о содержаніи которыхъ съ равнодушной расточительностью заботился ея мужъ, Сергѣй Орловъ, уже много лѣтъ жившій съ нею врозь.
На сколько Гельбахъ зналъ Стефани, онъ былъ увѣренъ, что она увидитъ въ его бѣгствѣ изъ Рима лишь то, что желала видѣть въ этомъ именно свою побѣду надъ "ледянымъ царемъ", какъ прозвала она Гельбаха за его величавую красоту и постоянное равнодушіе къ женскимъ прелестямъ вообще и къ ея собственнымъ въ частности.
Объ этой черноокой сиренѣ съ рыжими кудрями разсказывали необыкновенныя исторіи. Кто считалъ ее дочерью вѣнской опереточной пѣвицы, кто плодомъ неравнаго брака, а ея отцомъ -- одного изъ царствующихъ нѣмецкихъ властителей; другіе видѣли въ ней наконецъ воплотившійся проступокъ какой-то баронессы изъ финансоваго міра. Еще прежде, чѣмъ русскій баринъ положилъ къ ея ножкамъ свои милліоны, она уже была, утверждали, замужемъ за честнымъ нѣмцемъ, котораго свела въ могилу своей измѣной. Существовала даже цѣлая группа людей, увѣрявшихъ, что у рыжей Стефи есть гдѣ-то, въ Петербургѣ, Берлинѣ или Парижѣ взрослая дочь, хотя сама Стефани Орлова казалась съ виду не старше двадцати восьми, тридцати лѣтъ.
Вильфридъ Гельбахъ никогда не интересовался прошлымъ Стефани. Онъ видѣлъ лишь одно, что весь Римъ у ея ногъ, что ея богатство и красота открывали передъ ней всѣ двери, вопреки слухамъ о ея происхожденіи. Самъ онъ почти ежедневно встрѣчался съ этой красивой женщиной въ обществѣ. Вскорѣ у него не осталось сомнѣнія, что ея черные глаза никому не сулили такъ много радостей, ея губы не улыбались никому такъ соблазнительно, какъ именно ему, державшемуся дальше всѣхъ отъ нея.
Со времени этого открытія онъ избѣгалъ ея преднамѣренно, какъ прежде избѣгалъ инстинктивно. Какой-то внутренній голосъ заставлялъ его удаляться отъ этой женщины и даже мимолетная любовная связь съ нею, казавшаяся всѣмъ, кромѣ него, довольно соблазнительною, представилась бы Гельбаху въ видѣ несчастія, нависшаго надъ его головою.
Лишь только онъ терялъ эту женщину изъ глазъ, она занимала такъ мало мѣста въ его мысляхъ, что онъ не подумалъ даже о возможности встрѣтить ее въ Мюнхенѣ.