-- Жаль, что вы не пришли часомъ раньше, милый другъ. Мы могли-бы тогда пообѣдать вмѣстѣ. Вы не повѣрите, какъ тоскливо становится наконецъ проводить день за днемъ одиноко въ четырехъ стѣнахъ.
Тѣмъ временемъ Стефани сбросила съ себя шляпу и пальто, освободила отъ длинныхъ сѣрыхъ перчатокъ свои тонкія ручки и снова протянула ихъ художнику.
-- Будемте опять друзьями, Гельбахъ... Нѣтъ, пожалуйста, не говорите ничего, оставьте мнѣ иллюзію, что берлинской скукѣ наступитъ конецъ.
Это признаніе сорвалось такъ искренно съ ея губъ, что Гельбахъ долженъ былъ улыбнуться противъ воли.
-- Развѣ ужъ до того плохо? спросилъ онъ.
-- Взгляните сюда,-- и Стефани указала на покровъ для алтаря, на которомъ одежда святого Іосифа и Богоматери отливала всѣми цвѣтами,-- собственноручная работа! Вѣдь намъ нечего притворяться другъ передъ другомъ; изъ этой работы вы можете видѣть, до чего я доведена.
-- Не остались же вы, однако, безъ всякаго общества; навѣрно завязали новыя знакомства иди... возобновили старыя?
При этомъ вопросѣ онъ зорко посмотрѣлъ на сидѣвшую рядомъ съ нимъ красивую женщину, но никакого волненія не выразилось на ея чертахъ, а только прежнее неудовольствіе на вынесенную скуку сказывалось въ нихъ.
-- Новыя знакомства? Да, конечно, но неважныя: нѣсколько актеровъ, до того исключительно говорящихъ о себѣ, точно ихъ слова -- ось, вокругъ которой вращается земля, а ихъ насморкъ способенъ расшатать весь міръ; два, три злобствующихъ, недовольныхъ журналиста, потерпѣвшихъ неудачи и считающихъ, что имъ, по справедливости, мѣсто во главѣ умственнаго движенія, и т. д.
-- Но почему живете вы такъ, gnädige Frau, почему?