-- Только вамъ одному, продолжала она. Передъ вами у меня нѣтъ тайнъ. Я имѣю полное право держать здѣсь этотъ портретъ. Эта молодая дѣвушка -- моя дочь, Ева.
Гельбахъ громко застоналъ и выпустилъ ея руки.
Такъ вотъ она, страшная увѣренность! Ботъ та мать, передъ которою съ священною, дѣтски-смиренною робостью благоговѣла чистая дѣвушка, та мать, по которой она томилась и убивалась, и которую самъ Гельбахъ хотѣлъ призвать на ея защиту противъ человѣка, простершаго запятнанную руку къ этому сокровищу, и почемъ знать, быть можетъ, дѣйствовавшаго за-одно съ этой женщиной!
Страшная иронія этой трагедіи почти граничила съ комизмомъ; только у Гельбаха времени не было для смѣха.
Онъ отлично зналъ, что еще нѣсколько дней тому назадъ Ева не видала матери. Что-же случилось съ тѣхъ поръ? Ужъ не опоздалъ-ли онъ? Ужъ не успѣла-ли Стефани сблизиться съ Евой?
Гельбахъ не имѣлъ ни малѣйшаго права стать между матерью и дочерью; тѣмъ не менѣе онъ чувствовалъ, что долженъ защитить Еву, на сколько это въ его власти.
-- Отвѣтите-ли вы мнѣ честно еще на нѣсколько вопросовъ? спросилъ онъ.
Стефани кивнула утвердительно; страшное волненіе Гельбаха было ей совершенно непонятно. Она успѣла вспомнить, что онъ зналъ Еву только поверхностно, а такое бѣглое знакомство врядъ-ли могло имѣть какую-нибудь связь съ поразительной перемѣной, совершившейся въ немъ. Ужъ много, лѣтъ извѣстно ему, что у нея есть дочь отъ перваго брака. Что же означаетъ его тревога?
-- Ради вашей дочери должны вы были избѣгать Берлина?
Стефани пожала плечами.