Стефани имѣла привычку намекать этимъ вѣскимъ словомъ на неопредѣленныя, ей самой невсегда ясныя воспоминанія, въ томъ предположеніи, что ея нѣжный вопросъ навѣрно найдетъ примѣненіе къ какому нибудь мелкому любовному эпизоду. Повредить это не могло никогда. Вѣдь мужчины часто такъ страшно безпамятны.
Но Гельбахъ отлично зналъ, что у него нѣтъ ни малѣйшаго общаго съ Стефани воспоминанія, къ которому могъ бы отнестись интимный вопросъ. Вслѣдствіе этого онъ оставилъ его безъ вниманія, и ласково, но сдержанно освѣдомился о здоровьѣ хозяйки, тотчасъ же прибавивъ, что находится въ Мюнхенѣ лишь проѣздомъ по пути въ Берлинъ, а оттуда въ Швецію и Норвегію.
-- Ледяной царь ищетъ своего царства, улыбаясь, отвѣтила она, когда художникъ сѣлъ рядомъ съ ней. Но развѣ это такъ спѣшно, Гельбахъ? Мнѣ кажется, вы всегда держите такъ на виду свой царственный скипетръ, гербъ и корону, что даже среди пламеннаго юга ваше ледяное величество постоянно остается вѣрнымъ себѣ. Развѣ этого съ васъ не довольно?
-- Нѣтъ, сказалъ онъ, вторя ея наполовину вынужденной шуткѣ; вы знаете, я ненасытно жажду новой славы и новаго поклоненія моему ледяному величеству. Я уже исходилъ югъ, западъ и востокъ; теперь меня неотразимо влечетъ на сѣверъ, чтобъ въ родственныхъ сферахъ испытать законность моей царственной власти.
-- Но зачѣмъ же ѣхать непремѣнно въ Берлинъ, въ это громадное, пустынное, неприглядное море доковъ?
Онъ не смотрѣлъ на нее во время этого вопроса, который звучалъ, точно вынужденный страхомъ. Равнодушно все еще не поднимая глазъ отъ узора турецкаго ковра, Гельбахъ отвѣтилъ:
-- Почему бы не въ Берлинъ, какъ во всякое другое мѣсто?
Когда она ничего не отвѣтила, онъ взглянулъ на нее. Въ ея глазахъ и въ сжатыхъ губахъ было дикое выраженіе гнѣва и боли. Теперь она казалось на десять лѣтъ старше, чѣмъ когда вошелъ художникъ.
-- Вы жестоки, мрачно прошептала она. Развѣ вы забыли, что я... избѣгаю Берлина?
Онъ дѣйствительно забылъ это. Лишь при ея вопросѣ смутно припомнилъ онъ, что на балу у австрійскаго посланника она повѣрила ему когда-то, что не можетъ, къ сожалѣнію, посѣщать Берлина, но, по семейнымъ или личнымъ соображеніямъ, этого онъ не помнилъ. Гельбахъ и теперь очень неясно представлялъ себѣ этотъ случай, нисколько не интересовавшій его. Увидавъ однако, что Стефани принимаетъ вопросъ къ сердцу, онъ попытался облегчить ея положеніе нѣсколькими вѣжливыми словами, которыя она, вѣроятно, объяснила себѣ, какъ перемѣну въ его планахъ. Лицо ея замѣтно прояснилось и, наклоняя къ нему свой красивый станъ, она спросила съ видомъ невиннаго младенца: