-- Нѣтъ, совершенно хладнокровно отвѣтила госпожа Зибель, отнюдь нѣтъ. Эти слова, полныя высокомѣрнаго презрѣнія, звучатъ, правда, очень громко въ твоихъ устахъ, но вѣдь это только слова.
-- Тетя!
-- Я не знаю, какъ двадцатилѣтняя дѣвушка могла бы открыть такія преступныя свойства въ человѣкѣ, котораго весь свѣтъ считаетъ олицетвореніемъ чести.
Щечки Евы густо окрасились при рѣзкихъ, холодныхъ словахъ, вырвавшихся изъ язвитеіыю-сжатыхъ узкихъ губъ тетки, но она не растерялась.
-- Тѣмъ не менѣе, это такъ. Пусть то, что ты величаешь "всѣмъ свѣтомъ", не раздѣляетъ моего мнѣнія. Человѣкъ, попирающій ногами законы гуманности, дерзающій назойливо приблизиться къ дѣвушкѣ, только что увѣрявшей его въ своемъ глубочайшемъ презрѣніи, такой человѣкъ трусъ и негодяй...
-- Тѣмъ хуже для тебя, моя голубушка, если тебѣ угодно такъ судить о Лезерѣ, потому что ты все-таки выйдешь за него и даже очень скоро, чтобы покончить съ этимъ ребячествомъ. Разстроившіеся браки не въ модѣ въ нашемъ кругу, помни. Что, по твоему, скажутъ объ этомъ люди? Никто не повѣритъ, что Эгонъ Лезеръ трусъ и негодяй; надъ тобой же будутъ издѣваться. Свѣтъ припишетъ всю вину тебѣ и, при настоящемъ положеніи дѣлъ, гораздо скорѣе станетъ искать вину у тебя, чѣмъ у такого человѣка. Люди скажутъ, что Эгонъ раскаялся въ своемъ выборѣ, а дѣвушка, которою пренебрегъ Лезеръ, съ трудомъ найдетъ себѣ мужа.
Ева не прерывала ее, но взглядъ полный такого глубокаго, почти сострадательнаго презрѣнія скользнулъ по фрау Зибель, что, не смотря на свое хладнокровіе, она въ смущеніи потупила глаза.
-- Что скажутъ люди? начала Ева, качая своей красивой головкой, и грустная, ироническая складка образовалась вокругъ ея губъ. Такъ отъ этого должны зависѣть наше счастье и несчастье, нашъ образъ дѣйствій? Не отъ того божества, которое живетъ въ нашей собственной груди и говоритъ намъ: вотъ это хорошо, а это дурно! не отъ совѣсти, предостерегающей насъ, дающей намъ совѣты? О, какъ безконечно жалокъ былъ бы міръ, еслибъ мы должны были прежде, всего глядѣть на людей и робко спрашивать: если я вамъ не подчинюсь, что скажете объ этомъ вы, не знающіе, что мною руководитъ, какіе у меня пути и цѣли, судящіе о поступкѣ лишь по внѣшности, а не по внутреннему содержанію? Лучше внушать презрѣніе такому міру, чѣмъ жить въ жалкой зависимости отъ него, въ притворствѣ и лжи. Пусть свѣтъ думаетъ обо мнѣ и Лезерѣ что ему угодно; я же знаю, что не можетъ быть высшей чести, какъ внушать презрѣніе Лезеру, или большаго позора, чѣмъ быть предметомъ его исканій. Что этотъ человѣкъ смѣлъ когда нибудь думать обо мнѣ, что я дозволила ему называть мое имя вмѣстѣ съ своимъ, это, конечно, такое пятно, о которомъ свѣтъ, правда, ничего не знаетъ, но которое больнѣе жжетъ мою грудь, чѣмъ худшее, что могутъ сказать люди. Я буду всѣми силами стараться смягчить для васъ и для дома Лезера неслыханный въ вашихъ кругахъ позоръ разстроившагося брака. Пусть вся вина разрыва падетъ на меня; мнѣ это безразлично, если только я буду свободна. Чтобы придать моей винѣ еще большую правдоподобность, я покину твой домъ и, полагаю, ты останешься довольна тѣмъ аттестатомъ, который выдастъ тебѣ свѣтъ, когда узнаетъ, что ты прогнала отъ себя покинутую невѣсту Эгона Лезера.
Не быстро, а съ большими перерывами, ожидая возраженій тетки, говорила Ева. Когда же никакого отвѣта не послѣдовало, она вышла изъ комнаты, не оборачиваясь, и поднялась къ себѣ.
На половину изумленная, на половину испуганная, глядѣла ей вслѣдъ госпожа Зибель. Языкъ, которымъ говорила съ ней Ева, былъ ей вполнѣ чуждъ. Что ей собственно нужно? Отвергнуть изъ-за дѣвичьяго каприза лучшую партію изъ всего кружка! Навязать теткѣ, только что надѣявшейся быть избавленной отъ нравственной отвѣтственности за дѣвушку, новую тяготу?