-----
Изъ-за фабрики всплылъ мѣсяцъ и стоялъ теперь на ясномъ, безоблачномъ небѣ рядомъ съ большою трубою, какъ, разъ противъ Евы.
Вдругъ среди полнаго безмолвія рѣзко прозвучалъ звонокъ у наружныхъ рѣшетчатыхъ воротъ.
Была уже почти полночь. Кто же это могъ пріѣхать? Лезеръ? Нѣтъ, этого даже онъ не посмѣетъ сдѣлать.
Ева услыхала скрипъ тяжелыхъ воротъ и голоса въ сѣняхъ. Это дядя вернуля неожиданно.
Первымъ движеніемъ дѣвушки было бѣжать ему на встрѣчу, скрыть голову на его груди, сознаться ему во всемъ, что волновало ея сердце. Но вѣдь она лишилась своихъ правъ въ этомъ домѣ и должна ждать, не придетъ-ли дядя къ ней.
И она ждала тщетно.
На церкви Святого Креста башенные часы пробили двѣнадцать глухихъ ударовъ. Ева пріотворила узкую щель въ своей двери. Никакого звука не доносилось до нея изъ затихшаго дома. Неужели дядя осудилъ ее, даже не выслушавъ?
Вдругъ передъ кабинетомъ Зибеля раздались голоса; слуга сказалъ что-то, чего Ева не поняла, а тамъ послышался звукъ, отъ котораго кровь застыла въ ея жилахъ. Это былъ голосъ Гельбаха, настоятельно говорившій: "Я беру все на свою отвѣтственность. Дѣло въ высшей степени важное; оно оправдываетъ мое появленіе здѣсь въ такой поздній часъ. Къ тому же я видѣлъ, что господинъ Зибель вернулся всего двадцать минутъ тому назадъ; значитъ, онъ не успѣлъ еще лечь".
Вслѣдъ затѣмъ распахнулась дверь рабочей комнаты и снова захлопнулась. Черезъ нѣсколько минутъ эта процедура повторилась. Дядя вышелъ къ художнику въ кабинетъ, послѣ чего всѣ звуки замерли на нѣсколько часовъ.