Моника выпустила его изъ своихъ объятій только съ горькими слезами, за которыя я рѣзко бранилъ ее, въ то же самое время хваля шведа за горячее отношеніе къ дѣламъ отца.
Прошло восемь дней. Влюбленные ежедневно обмѣнивались нѣжнѣйшими письмами, однако о возвращеніи не было, казалось, рѣчи, по крайней мѣрѣ Моника не упоминала объ этомъ, а Лорензенъ не появлялся.
Мнѣ казалось страннымъ, что такая нѣжная невѣста, какъ Моника, не плакала объ этой отсрочкѣ, тѣмъ болѣе что письма становились все рѣже. И щечки ея не были блѣдны, какъ въ первые дни, а горѣли яркимъ румянцемъ, превращавшимся въ настоящее пламя, когда глаза мои останавливались на ея красотѣ, съ каждымъ днемъ все пышнѣе распускавшейся.
Печальные глаза ея сверкали внутреннимъ огнемъ, но мнѣ не нравилось, что взглядъ ея потуплялся передъ моимъ и что она избѣгала меня болѣе, чѣмъ слѣдовало.
Малютку Тонеллу она также удаляла отъ себя, между тѣмъ какъ въ первую недѣлю отсутствія Лорензена ребенокъ не покидалъ ея. Лишь изрѣдка привлекала она вдругъ дѣвочку къ себѣ, осыпая ее страстными поцѣлуями, и слезы страданія и вмѣстѣ съ тѣмъ блаженства навертывались на ея глаза.
Спрашивалъ-ли я ее о возвращеніи Лорензена, она видимо уклонялась и, замѣтивъ, какъ мучителенъ ей этотъ разговоръ, я пересталъ касаться вопроса, предполагая, что Лорензенъ вернется сегодня или завтра, и волненіе Моники тогда уляжется.
Но ничего подобнаго не случалось. Уже почти кончилась вторая недѣля, а шведа все не было.
Ложась спать вечеромъ того дня, которымъ завершалась вторая недѣля, я принялъ рѣшеніе съѣздить въ Неаполь на слѣдующее утро и лично убѣдиться, въ чемъ дѣло
Ночью разразилась послѣ удушливаго дня страшная гроза.
Я наслаждался крѣпкимъ сномъ и не одинъ ударъ грома уже раздался, вѣроятно, изъ тучъ, прежде чѣмъ я проснулся, распахнулъ ставень и увидалъ всю природу въ страшномъ смятеніи.