Наперерывъ съ Гельбахомъ старался онъ вызвать радостный блескъ въ этихъ глазкахъ, заставить задорно смѣяться красиво очерченныя губки, и Марта, умная, разсудительная Марта, такъ хорошо читавшая во всѣхъ ихъ сердцахъ, нѣсколько грустно улыбалась при этомъ.
Дѣлала она такъ не потому, чтобы завидовала расположенію къ Тонеллѣ этого славнаго человѣка, еще менѣе вслѣдствіе той причины, что она сама, старый, преданный, испытанный другъ, не казалась теперь такою необходимою Филиппу Гейдену, какъ въ теченіе долгихъ лѣтъ, когда она была ему сестрою, хозяйкою и пріятельницей въ одно и тоже время. Въ комнатѣ, все еще полузавѣшанной, у нея вѣдь лежитъ ея больной, поглощающій все ея вниманіе и не желающій знать о раздѣлѣ ея привязанности съ кѣмъ бы то ни было, развѣ только съ чужой итальянкой, чей голосъ навѣвалъ на него такія сладкія грезы и о чьихъ волшебныхъ глазкахъ, мелькнувшихъ передъ нимъ однажды сквозь дверную щель, онъ бредилъ наяву.
Ради этого больного и его грезъ такъ тоскливо, иногда сквозь слезы, улыбалась Марта, замѣчая склонность Гейдена, невѣдомо для него самого проглядывавшую. Въ дѣвушкѣ, которую она полюбила, какъ дочь, она нашла столько сходства съ откровенной натурой Ганса, и рядомъ съ этими сходными чертами столько другихъ, дополнявшихъ ихъ, что для ея заботливой сестриной любви было бы отрадно, еслибы Тонелла оставалась свободною, пока Гансъ не увидитъ ее вблизи и не найдетъ въ этомъ восхитительномъ существѣ полнаго возмездія за то, чего онъ, казалось, лишился въ Еленѣ Лакомбъ.
Но Марта знала, что не имѣетъ права терзаться. Гансъ почти чудомъ остался въ живыхъ, и врачи подавали надежду на полное исцѣленіе, если онъ гдѣ нибудь на югѣ избавится отъ послѣдствій ранъ, чего хотѣла, чего могла она еще требовать отъ судьбы?
Когда вошелъ Вильфридъ, Гейденъ, нарушивъ наконецъ молчаніе, говорилъ съ Тонеллой именно объ этомъ утѣшительномъ приговорѣ докторовъ.
Дѣвушка не встрѣчалась съ Гельбахомъ со вчерашняго вечера, когда онъ такъ внезапно увезъ ее домой до конца оперы, и испугалась при видѣ изнуреннаго и совершенно обезсиленнаго человѣка.
Нѣжно прижалась она къ нему и заботливо спросила, что съ нимъ. Но онъ ласково освободился изъ ея объятій, поцѣловалъ ее въ лобъ и, обрадованный присутствіемъ Гейдена, ушелъ съ пріятелемъ въ кабинетъ.
Прошло съ часъ. Тонелла держала на колѣнахъ оперную партитуру, но не глядѣла на нее; взоры ея печально скользили въ сторону запертой двери дяди Бидьфрида, изъ-за которой до нея доносились по временамъ громкіе проклятія и возгласы, произносимые грубымъ голосомъ Гейдена.
Что могло случиться съ дядей, отчего онъ сталъ такъ грустенъ и разстроенъ? Опираясь головою на руку, она мысленно оглядывалась назадъ. Не вернулся ли онъ уже вчера встревоженнымъ, чтобы везти ее въ оперу, а она въ своей эгоистической радости не обратила на это вниманія, не хотѣла этого замѣтить?
Не привело ли его въ странное возбужденіе появленіе шведа въ ложѣ противъ нихъ? Неужели именно Тонелла обратила его глаза на врага или противника, и будетъ виною, если благодаря этому случится большое несчастье? Дядя Вильфридъ всю ночь не возвращался домой. Служанка сообщила Тонеллѣ, что постель его осталась несмятою. Тысячи тревожныхъ мыслей и пугливыхъ, фантастическихъ комбинацій перекрещивались въ ея молодой головкѣ.