Было первое теплое воскресенье въ этомъ году, и улицы и сады кофеенъ кишѣли народомъ.
На свѣже выкрашенныхъ стульяхъ сидѣла публика передъ чашками кофе или кружками пива, подъ оголенными вѣтвями деревьевъ, за желѣзными и деревянными рѣшетками, отдѣлявшими сады отъ улицы, и съ величайшимъ наслажденіемъ упивалась синеватымъ молокомъ, жидкимъ кофе и блаженнымъ сознаніемъ, что настало наконецъ избавленіе отъ душной комнатной атмосферы.
Мимоходомъ Грета бросала жадные взгляды на печенье и пирожки, красовавшіеся за сквозными изгородями въ корзинахъ и вазахъ и щедро раздаваемые матерями сидящимъ кругомъ дѣтямъ. Но у отца ея не было времени для такого созерцанія. Торопливо увлекалъ онъ за собой ребенка среди все густѣвшей людской волны, вдоль канала, къ Потсдамскому мосту. Крѣпко сжавъ губы и пристально глядя впередъ, шелъ онъ, не обращая вниманія на пеструю толпу.
Около моста они свернули на Потсдамскую улицу, гдѣ едва можно было двигаться среди переполненныхъ народомъ вагоновъ конно-желѣзной дороги, омнибусовъ и открытыхъ дрожекъ.
Грета глядѣла на все это большими глазами. Еще никогда не выходила она за предѣлы площади Belle-Alliance и Темпельгофской набережной; западный Берлинъ былъ для нея совершенно чуждымъ міромъ.
-- Куда идемъ мы, отецъ? спросила она, робко цѣпляясь за его руки.
-- Въ Шенбергъ, въ большой садъ, сурово отвѣтилъ онъ.
-- Дѣдушка тоже будетъ тамъ?
-- Нѣтъ.
-- Но вѣдь онъ прежде всегда ходилъ съ нами по воскресеньямъ.