Тѣмъ не менѣе, чего ни далъ-бы онъ, чтобы стоять теперь за высокими стеклами мастерской съ рѣзцомъ въ рукахъ и воспроизводить образъ, день за днемъ мелькавшій передъ его взорами! Стройна, легка поступью, какъ ребенокъ, была эта фигура; платье, надѣтое на ней, развѣвалъ вѣтеръ, обнаруживая тонкія, босыя ножки; оно застегивалось на молодой, только что распускавшейся груди, надъ которою на стройной шеѣ красовалась головка, едва имѣвшая силу поддерживать тяжесть косы.
Чего-бы ни далъ Гансъ, чтобы быть вполнѣ здоровымъ, съ обезпеченной будущностью, и имѣть возможность предстать передъ оригиналомъ этой полу-женщины, полу-ребенка и спросить: имѣю-ли я право начать борьбу за себя и противъ твоего искусства? Хочешь и можешь-ли ты выбрать между любовью и славой?
Праздныя мысли! Онъ еще только начинающій, неискусный новичекъ; онъ боленъ и бѣденъ; ему нечего предложить ей кромѣ своего сердца и честнаго имени, а онъ слишкомъ хорошо знаетъ, какое это жалкое приданое.
Гансъ поднялъ глаза на находившееся передъ нимъ окно мастерской, за которымъ должны были созрѣть его художественныя мечты.
У незавѣшаннаго окна еще стояла медицейская Венера, какъ стояла она въ ту холодную зимнюю ночь, когда онъ вернулся съ веселаго пира, устроеннаго пріятелями въ честь награды, полученной имъ за этюдъ головы, и во славу его новаго призванія.
Тогда, прижавшись лицомъ къ стекламъ окна, онъ глядѣлъ на оголенный зимою садъ. Широкій лучъ свѣта падалъ на затылокъ Венеры, и изъ этого затылка, казалось, выростала статуя величавой, вполнѣ расцвѣтшей женщины. Мраморъ сверкалъ и переливался подъ лучами мѣсяца; все новые образы вставали вокругъ той женщины изъ громадной мраморной глыбы, образы миѳическіе и историческіе, мужчины геркулесовскаго сложенія, нѣжныя дѣти, красивыя, полу-распустившіяся дѣвушки. А изъ-подъ глыбы и между этими статуями пылалъ огонь доменныхъ печей, лились багровые потоки чугуна; но мраморныя фигуры подавляли пламя и огненные потоки и тушили ихъ своею могучею силой. Лишь за очертаніями чудной женщины, выросшей изъ затылка медицейской Венеры, пламя еще разъ вспыхнуло и надъ огненнымъ языкомъ порхнула бабочка съ немного опаленными крылышками и безпечно понеслась надъ головами мраморныхъ статуй въ темную ночь, къ невѣдомой цѣли...
Та бабочка, что тогда была блестящею, очаровательною, опьяняющею красою его жизни, нашла себѣ цѣль; самъ-же онъ только тогда отказался отъ погони за ея пестрыми крылышками, когда потекла его кровь, и съ послѣднею излившеюся каплей изгладилось изъ сердца юнаго безумца и послѣднее воспоминаніе о той радужной красотѣ. Пламя доменныхъ печей потухло, но величавая, чудно разцвѣтшая женщина стояла сиротливо, печально склонивъ голову, потому что мраморная глыба рядомъ съ нею все еще оставалась безжизненнымъ камнемъ.
Въ эту минуту въ саду послышался мелодическій голосъ и, когда Гансъ поднялъ глаза и увидалъ бѣлѣвшее среди кустовъ платье, взоры его загорѣлись; теперь онъ зналъ, что вмѣсто мимолетной бабочки надъ головою его музы взошла блестящая звѣзда, которая будетъ неизмѣнно и вѣчно освѣщать его жизнь.
Онъ всталъ, чтобы идти на встрѣчу Тонеллѣ.
Надъ бѣлымъ платьемъ возвышалась большая бѣлая шляпа съ развѣвающимися свѣтло-голубыми лентами, оттѣняя тонкое личико и темные, влажные, блестящіе глазки.