Съ минуту Гельбахъ съ довольной улыбкой постоялъ передъ маленькимъ аккуратнымъ домикомъ, потомъ постучался въ изящно разукрашенную дверь. Свѣтъ исчезъ за ставнями, и старческій, ласковый голосъ спросилъ:
-- Кто тамъ?
-- Я, мать.
При звукѣ этого любимаго голоса, старая, высокая женщина съ бѣлыми, какъ серебро волосами, державшаяся такъ прямо, какъ любая изъ молодыхъ, выронила бы лампу на каменный полъ изъ дрожавшихъ отъ радости рукъ, еслибъ при первомъ же словѣ не подскочила молодая, еще не вполнѣ развившаяся дѣвушка, не взяла одной рукой лампу и не распахнула торопливо другою ворота, давъ старушкѣ возможность прижать къ сердцу обожаемаго сына. Долго стояли, обнявшись, эти два столь похожіе другъ на друга существа, между тѣмъ какъ дѣтское личико, улыбаясь, глядѣло на группу своими блестящими золотисто-карими глазками.
-- Вотъ и я, мать, сказалъ наконецъ Гельбахъ, освобождаясь изъ объятій старушки и увлекая ее изъ холоднаго сквозняка полуотворенной двери въ тепло натопленныя сѣни,-- вотъ и я. Оставишь ты меня подъ твоей крышей до завтрашняго утра?
Его прекрасный ровный голосъ звучалъ искренно и сердечно, пока онъ говорилъ со старушкой. Ни одна изъ самыхъ блестящихъ красавицъ Петербурга, Парижа или Рима никогда не слыхала этого звука въ устахъ своего кумира.
Старушка обняла его. "Мой Вильфридъ!" прошептала она, и онъ почувствовалъ, какъ сладко ей произносить его дорогое имя послѣ долгой разлуки.
Никто изъ нихъ еще не вспомнилъ про стройную дѣвушку, исчезнувшую за дверью комнаты, куда она отнесла лампу, послѣ чего протянула Гельбаху узкую, смуглую ручку.
-- Тонелла! воскликнулъ онъ, здравствуй, дитя мое! Я пріѣхалъ тебя бранить.
Говоря это, онъ обнялъ хорошенькую дѣвушку и ласково поцѣловалъ въ губы.