-- Не сердись, дядя Вильфридъ. Твоя мать чувствовала себя такой одинокой!
-- Но музыка, Тонелла! Ты, отлыниваешь у меня отъ школы, Миньона!
Хотя Вильфридъ держалъ дѣвушку за руку и все еще улыбался, старушка испугалась, какъ бы онъ въ самомъ дѣлѣ не сталъ бранить ея любимицы. Этого она не могла допустить. Съ чисто-юношескою живостью увлекла она обоихъ въ комнату и не успокоилась, прежде чѣмъ Вильфридъ не узналъ, что Тонелла переселилась къ ней изъ одной доброты и каждый день аккуратно ѣздитъ по желѣзной дорогѣ въ консерваторію.
-- Пойми, Вильфридъ, такъ кончила старушка горячую защиту своей любимицы, она ничего не теряетъ, и ты не долженъ ее бранить. Вотъ ея фортепіано; на немъ упражняется она по цѣлымъ часамъ, а театры и концерты ее не интересуютъ. Повѣрь, Вильфридъ, ей гораздо лучше у меня.
Вильфридъ ничего не отвѣтилъ на послѣднее замѣчаніе матери; онъ улыбнулся Тонеллѣ и, слегка погладивъ ея блестящіе, каштановые волосы, прибавилъ такъ тихо, что только ухо раскраснѣвшейся отъ его ласкъ дѣвушки, могло уловить его слова.
-- Ты доброе дитя, Тонелла, но ты не должна приносить такихъ жертвъ ради меня.
Тонелла покачала хорошенькой головкой, украшенной вѣнцомъ густыхъ волосъ, точно желала сказать, что для нея вовсе не жертва быть со старушкой. Потомъ она тихо вышла, чтобы приготовить горячее питье Вильфриду.
Когда дверь затворилась за ней, Гельбахъ схватилъ жесткую отъ работы руку матери и прижалъ ее къ своимъ губамъ.
-- Тебѣ не слѣдовало допускать этого, мать. Тонелла должна проводить зимы въ городѣ; въ теченіи всего дня, а, главное, по вечерамъ тамъ есть чему ей поучиться, чтобы ея крупное дарованіе могло развиться вполнѣ свободно. Мнѣ не хотѣлось писать объ этомъ; я вѣдь зналъ, что скоро буду у васъ.
-- Ну, если ты такъ думаешь, Вильфридъ, отвѣтила старушка. Мнѣ было, конечно, отрадно имѣть дѣвочку около себя, но ты правъ; молодые люди должны жить въ обществѣ. Намъ, старикамъ, приходится покориться; мы уже пожили. Только обѣщай мнѣ не бранить ея.