Надъ Евою точно что-то тяготѣло. Сердце ея по прежнему сжималось тоской... Ты была невѣстой Лезера! Это въ глазахъ такого человѣка, какъ Гельбахъ, вѣчное, неизгладимое пятно, думала она. Не обманывай себя; не къ тебѣ пріѣхалъ онъ, а къ своей пріемной дочкѣ и къ дядѣ, который относится къ нему съ искренней, теплой дружбой.
О венскомъ Гельбахъ могъ сообщить немногое. Слѣдствіе мало подвинулось впередъ въ это короткое время, а относительно мѣста, гдѣ скрывается Лезеръ, обвиняемый неоднократно самымъ положительнымъ образомъ отзывался незнаніемъ.
-- Дѣйствительно-ли Венскій ничего не знаетъ о бѣглецѣ, трудно опредѣлить, продолжалъ художникъ. Быть можетъ адвокатъ щадитъ своего сообщника, что, конечно, было-бы психологическимъ чудомъ; однако, кто-же похвастается, что можетъ безошибочно читать въ такомъ сердцѣ.
Ева сидѣла безучастно. Ее, дѣйствительно, нисколько не интересовало развитіе этого отталкивающаго дѣла, и у нея не хватало даже силъ выказывать притворное участіе, чтобы подъ нимъ скрыть свои ощущенія.
Въ эту минуту, нарушая томительную тишину, вернулась Тонелла съ шляпой на затылкѣ и пѣснею на свѣжихъ губахъ, держа въ маленькихъ загорѣлыхъ ручкахъ большой букетъ блѣдно-розовыхъ цвѣтовъ, нарванныхъ въ сосѣднемъ лѣсу для украшенія стола во время ужина.
Краснѣя, прижалась она къ Гельбаху.
Цѣлый міръ таинственнаго счастья свѣтился въ ея глазкахъ.
Вечеръ прошелъ въ веселой бесѣдѣ, въ которой не участвовали только Гельбахъ и Ева. Но никто изъ остальныхъ не замѣтилъ, что они не обмѣнялись во все время ни однимъ словомъ.
Когда послѣдніе огоньки погасли за низкими окнами сельскихъ домиковъ, Гельбахъ снова спустился къ берегу.
Бодро шелъ художникъ, и только тогда, когда деревенька осталась нѣсколько позади, нерѣшительно повернулъ назадъ.