Она остановилась и посмотрѣла на художника. На его лицѣ выражались безконечное терзаніе и любовь; съ жгучей тоской Ева потупила взоры.
Ей казалось будто на этомъ лицѣ она читаетъ смертный приговоръ своему счастью; она чувствовала, что Гельбахъ могъ бы полюбить ее, еслибы она не была невѣстой тою человѣка. Сознаніе потеряннаго блаженства привело ее въ трепетъ, изъ подъ темныхъ рѣсницъ медленно скатилась слеза и упала на бѣлый песокъ.
-- Ева, снова началъ Гельбахъ и взялъ ея руку, слабо и безпомощно висѣвшую между складками легкаго лѣтняго платья,-- не плачьте!
Сильный человѣкъ дрожалъ въ эту минуту.
-- Я не могу долѣе видѣть васъ несчастною, продолжалъ онъ Ваша мать... о, Боже мой! Я и самъ не знаю, что говорю; знаю только, что далъ бы послѣднюю каплю крови, чтобы вы были счастливы.
Она медленно покачала головою. Жизнь принесла ей слишкомъ много горя; вѣрить въ счастье она не можетъ. Онъ любитъ людей идеально; почему бы одной каплѣ этого возвышеннаго человѣколюбія и не упасть въ горькую чашу ея страданій? Но сердце ея жаждало не этой всеобъемлющей любви; не она избавитъ Еву отъ проклятія, такъ давно тяготѣющаго надъ нею.
Когда онъ увидалъ передъ собою дѣвушку такою блѣдною, красивою и холодною (она казалась все холоднѣе по мѣрѣ того, какъ горячѣе клокотала въ ней страстная потребность въ личномъ счастьѣ), имъ овладѣло возмущенное чувство. Какъ странно причудлива природа! съ горечью думалъ онъ. Въ способности любить, съ избыткомъ данной матери, она отказала дочери!.. И, словно этотъ выводъ изъ его грустныхъ мыслей долженъ былъ неудержимо излиться въ словахъ, онъ горячо продолжалъ:
-- У васъ нѣтъ сердца, Ева! Да, вы любите, но только фантазіею; вы любите призракъ, котораго никогда не знали, и привязались вы къ нему только потому, что онъ носитъ имя матери; но для такой любви, которая всѣмъ бы пожертвовала ради улыбки на вашихъ губахъ, ради луча свѣта въ вашихъ глазахъ, у васъ нѣтъ пониманія. Прежде, чѣмъ я узналъ васъ, Ева, я никого не любилъ! Я жилъ для своего искусства, для человѣчества, когда видѣлъ, что оно нуждается въ помощи. Но слава и честолюбіе, любовь къ людямъ, все гордое зданіе моей философіи, которая учитъ, что личность должна раствориться въ цѣломъ для служенія обществу,-- все это стало блѣдною тѣнью съ тѣхъ поръ, какъ я увидѣлъ васъ. Мнѣ показалось, что подъ красивой, сильной и цѣломудренной оболочкой долженъ таиться огонь, который нуждается лишь въ родственномъ ему духѣ, чтобы разгорѣться яркимъ, чистымъ свѣтомъ и согрѣть все существо. Я ошибся въ васъ, или въ себѣ. Вы также холодны, какъ и прекрасны,-- или же во мнѣ нѣтъ того родственнаго вамъ духа, которому суждено оживить пламя горячаго вдохновенія и вѣчной любви. Звѣзды, шептавшія мнѣ: вотъ женщина, которая тебѣ суждена свыше,-- солгали!..
Мрачное возбужденіе горѣло въ его глазахъ. Они были устремлены на темносинія волны съ бѣлыми гребнями, и не видали, какимъ пылкимъ пламенемъ, существованіе котораго онъ только что отрицалъ, зажглись эти милые, гордые глазки.
Вслѣдъ за тѣмъ раздалось тихо, точно дуновеніе вѣтерка: