Между этой публикой группами или попарно двигалось хорошее общество Монако, мужчины и дамы, принадлежащіе къ русской, французской и англійской аристократіи, нѣмецкіе художники, офицеры въ статскомъ платьѣ; молоденькія, свѣжія, любопытныя дѣвушки глядѣли большими удивленными глазами на шумно двигавшуюся взадъ и впередъ пеструю, смѣшанную толпу.
Несмотря на разнообразіе красивыхъ, нарядныхъ и эффектныхъ личностей, двѣ фигуры болѣе остальныхъ привлекали всеобщее вниманіе. Въ томъ, что высокій, исполинскаго роста мужчина съ бѣлокурыми волосами и бородой, и глубокими голубыми глазами, могъ быть только нѣмцемъ, и именно нѣмецкимъ художникомъ, не оставалось вскорѣ сомнѣнія. Многія изъ нарядныхъ аристократокъ уже узнали въ бѣлокуромъ исполинѣ знаменитаго Гельбаха, холоднаго, опаснаго нѣмца, сознательно и безсознательно покорявшаго въ Римѣ столько сердецъ.
Но кто же классически красивая женщина, опирающаяся на его руку? Никто не зналъ ея, а догадаться о ея національности по чернымъ, коротко остриженнынъ курчавымъ волосамъ, по сѣрымъ блестящимъ глазамъ и правильнымъ, какъ у античной геммы, чертамъ было трудно. Свѣтло-сѣрое платье, облегавшее стройный и все-таки полный станъ, начиная отъ шеи, пренебрегало всѣми вычурами моды, но тонкая ткань, изъ которой оно было скроено, была дорогая и не заурядная, а пряжка на поясѣ и аграфъ у ворота отличались прекрасной работой и были украшены драгоцѣнными камнями.
Ужъ не растаялъ ли наконецъ подъ огнемъ этихъ чудныхъ глазъ холодный Гельбахъ, "ледяной царь", какъ окрестила его въ австрійской колоніи Рима рыжая Стефи?
Это можно было почти предположить, потому что Гельбахъ слѣдилъ за всякимъ движеніемъ, за всякимъ измѣненіемъ на прекрасномъ лицѣ своей спутницы съ такою нѣжностью, съ такимъ блаженствомъ, что не замѣчалъ всего, что его окружало, и проходилъ безъ вниманія мимо многихъ, привѣтствовавшихъ его глазокъ.
Вскорѣ молодой женщинѣ, казалось, надоѣла вся эта сутолока; она шепнула какую-то просьбу своему спутнику, и онъ увелъ ее изъ пестраго, движущагося людского потока, прежде чѣмъ это успѣли подмѣтить слѣдившіе за парочкою любопытные и зоркіе глаза. Молодые люди свернули на одну изъ уединенныхъ, удаляющихся отъ казино дорожекъ и направились къ террасамъ, обращеннымъ къ морю.
Гельбахъ и его спутница опустились на одну изъ скамеекъ, осѣненную широколиственною пальмою. У ногъ ихъ искрилось море, темно-синее точно lapis lazuli; передъ ихъ взорами легкимъ изгибомъ разстилалась береговая линія Гивьеры ди-Поненте, замыкаемая чудною Бордигерою.
Ева прислонила голову въ груди Вильфрида.
-- Какъ много лучше здѣсь, мой милый, чѣмъ среди этихъ разряженныхъ людей, на чьихъ лицахъ видно столько тщеславія, чисто внѣшней свѣтскости и низкихъ страстей! А все-таки я сдѣлала нехорошо, попросивъ тебя уйти со мною оттуда. Тебѣ, Вильфридъ, эти люди нужны для изученія, какъ стимулъ для твоего искусства. Слишкомъ долго являюсь я тебѣ помѣхой. Вернись къ нимъ, пойди въ игорную залу, какъ ты хотѣлъ. Сколько времени уже не брался ты за кисть? Какъ давно дремлетъ твоя слава!
Гельбахъ разсмѣялся.