Гельбахъ сдѣлалъ сторожу знакъ отойти и вмѣсто него самъ опустился на колѣни около умирающей. Жизнь ея безостановочно угасала по мѣрѣ того, какъ изливалась изъ раны кровь. Глаза были закрыты, но грудь еще правильно поднималась и опускалась.
Гельбахъ нѣжно подложилъ руку между головою Стефани и камнемъ, на который ее опустили. Художникъ забылъ все, кромѣ одного -- что мать его жены умираетъ на его рукахъ.
Испуганная тихимъ прикосновеніемъ, Стефани открыла глаза. Съ минуту они блуждали съ выраженіемъ страшнаго страданія, потомъ остановились на склонявшемся надъ нею лицѣ Гельбаха, и по измученнымъ чертамъ промелькнулъ лучъ счастья. Губы шевельнулись, но не могли произнести ни слова.
-- Стефани, тихо сказалъ Гельбахъ, отдохните; борьба кончена. Нелегка была она для вашего пылкаго сердца! Засните же спокойно, Стефани.
Она улыбнулась уже наполовину сквозь сонъ, услыхавъ голосъ, всю жизнь имѣвшій такую сильную власть надъ нею.
Тутъ кровь на минуту остановилась; губы умирающей снова тревожно шевельнулись, точно ища чего-то, наконецъ, сложились въ слово: Ева!
-- Она моя жена, нѣжно сказалъ Гельбахъ. Я сдѣлаю ее счастливою, Стефани!
Глаза ея все еще испуганно глядѣли на его губы, точно ожидая еще чего-то.
-- Я не убью въ ея сердцѣ любви къ матери, нѣтъ, ни за что. Никогда не узнаетъ Ева...
Послѣдній лучъ признательности и счастія вспыхнулъ въ глазахъ Стефани. Вслѣдъ затѣмъ кровь снова хлынула широкою струею и голова тихо склонилась въ сторону, на руку Гельбаха. Пылкое, страстное сердце перестало биться.