Когда онъ и на это ничего не отвѣтилъ, она продолжала:
-- Я внушила тѣ строки, это правда. Я думала... ну, все равно что; это ужъ прошло... Только я никакъ не ожидала, что все выйдетъ такъ грубо и отвратительно. Хотите вы этому повѣрить?
Въ ея словахъ и позѣ было, по крайней мѣрѣ въ эту минуту, такое сильное горе и раскаяніе, что, несмотря на свой гнѣвъ, Гельбахъ не могъ отдѣлаться отъ состраданія.
-- Да, сказалъ онъ, вѣрю, что вы не желали этого въ такой формѣ. А теперь оставьте это, Gnädige Frau, и не волнуйтесь. Рана ваша опять сочится.
Кровь снова выступила сквозь полотно.
-- Я очень несчастна, тихо, чуть слышно произнесла она. Въ этотъ горькій часъ я впервые вижу, что вся моя жизнь -- крупная ложь, сцѣпленіе бѣдъ и ошибокъ. Еслибы мнѣ оставили моего ребенка, кто знаетъ, не вышло-ли бы все совершенно иначе.
Гельбахъ могъ бы сказать ей, что главныя условія счастья и несчастья въ насъ самихъ, и въ большинствѣ случаевъ совершенно не зависятъ отъ внѣшнихъ обстоятельствъ, но ему не хотѣлось читать въ такую минуту сокрушенной женщинѣ, философское назиданіе, которое она къ тому же едва ли поняла бы. Онъ ограничился поэтому почтительнымъ молчаніемъ. Стефани тихо плакала.
-- Дитя мое! вздыхала она, дитя мое! Никогда не томилась я такъ по немъ, какъ сейчасъ. Охотно перенесу я все, что сама заслужила, лишь бы мой ребенокъ былъ счастливъ.
Она смотрѣла на Гельбаха взглядомъ, полнымъ страсти и раскаянія, потомъ прижала его руку къ своимъ губамъ, горячо поцѣловала ее и молча вышла изъ дому на холодный ночной воздухъ.
Послѣ того, какъ Гельбахъ прислушался къ шуму колесъ, замиравшихъ на замерзшей и покрытой снѣгомъ почвѣ, онъ вернулся къ матери и Тонеллѣ, которыя вопросительно посмотрѣли на него при его появленіи.