Потомъ она передала забытое на радостяхъ извѣстіе, что профессоръ Лакомбъ заходилъ послѣ обѣда узнать, есть-ли у Ганса время набросать для его очерковъ исторіи французской колоніи нѣсколько архитектурныхъ рисунковъ стараго Берлина.
Не успѣла Марта произнести имя Лакомба, какъ Гейденъ съ лукавой улыбкой посмотрѣлъ на друга; однако, предупрежденный быстрымъ взглядомъ молодого человѣка, тутъ же сдержалъ насмѣшки, просившіяся на его уста.
Скромный ужинъ, сопровождаемый смѣхомъ, шутками и розовыми планами для будущаго (Марта, самая страшная идеалистка изъ всѣхъ трехъ, уже видѣла въ обожаемомъ братѣ современнаго Фидія), прошелъ очень весело. Стаканы, полные пива, безпрерывно глухо чокались въ честь такого длиннаго ряда будущихъ произведеній, что на выполненіе ихъ потребовалось бы болѣе двухъ человѣческихъ жизней.
Въ одиннадцать часовъ Марта встала и, подъ предлогомъ усталости, отослала обоихъ друзей.
Въ сущности ея ясные, умные глаза глядѣли еще очень весело изъ подъ густыхъ бровей, но она отлична знала, что Гансъ не покинетъ ее въ этотъ вечеръ безъ ея особаго требованія, но что именно сегодня его неотразимѣе, чѣмъ когда либо влекло въ небольшую, закопченную пивную, гдѣ его ждали друзья и товарищи.
Гейденъ и Гансъ шли сначала молча по заснувшимъ улицамъ. Только подойдя къ Unter den Linden, Гансъ заговорилъ:
-- Ты, конечно, отлично понялъ, Гейденъ, почему я просилъ тебя не произносить словъ, вертѣвшихся у тебя на губахъ? Мнѣ не хотѣлось испортить Мартѣ вечера... а... ты вѣдь знаешь, ей непріятно, что я связываю свою будущность съ мыслью объ Еленѣ Лакомбъ.
Гейденъ не сразу отвѣчалъ. Съ минуту пытливо глядѣлъ онъ на своего молодого друга, потомъ проворчалъ съ свойственной ему грубоватостью.
-- Ужъ не думаешь-ли ты, мой милый, что мнѣ пріятно видѣть, какъ ты гонишься за мотылькомъ, который желаетъ попасться въ совершенно иные оковы, а вовсе не въ твои! Повѣрь, тѣ цѣпи, которыми она дастъ связать себя, должны быть изъ хорошаго, прочнаго, тяжелаго золота.
-- Но, Гейденъ, я разбогатѣю и обезпечу Еленѣ блестящую будущность...