Казалось, ихъ ждали. Дверь распахнулась нзинутри, и громкіе клики привѣтствовали ихъ...
-----
Было около двухъ часовъ, когда Гансъ снова стоялъ у окна своей комнатки, глядя въ садъ на оголенныя верхушки деревьевъ.
Онъ оперся головой о холодныя стекла и думалъ объ Еленѣ и о своемъ пріятелѣ.
Конечно, онъ любилъ Елену, но она не необходима для его жизни; онъ можетъ обойтись безъ нея и для своего искусства.
Смутно сознавалъ онъ это уже раньше, но никогда такъ ясно, какъ въ эту минуту. Назрѣло ли въ немъ это сознаніе подъ безпощадной критикой Гейдена, или же оно коренилось въ странномъ свойствѣ его привязанности къ дѣвушкѣ, этого Гансъ не зналъ даже теперь.
Зналъ онъ только, что любитъ Елену и что она составляетъ блестящее, опьяняющее, очаровательное украшеніе его досуговъ среди трудовой жизни.
Грудь его вздымалась и опускалась быстрѣе. Пристально вглядывался онъ въ ночь. Широкая полоса луннаго свѣта падала на затылокъ медицейской Венеры внизу, за незавѣшаннымъ окномъ мастерской Гейдена.
Изъ этого залитаго мѣсячнымъ свѣтомъ затылка выростала статуя величественной, вполнѣ разцвѣтшей женщины. Мраморъ сверкалъ и переливался подъ сіяніемъ луны; вокругъ женщины вставали изъ громадной мраморной глыбы новые образы, миѳическіе и историческіе -- мужчины геркулесовскаго сложенія, нѣжныя дѣти, прелестныя, полурасцвѣтшія дѣвушки.
А изъ-подъ мраморной глыбы между всѣми этими образами вспыхивало яркое пламя доменныхъ печей, лились багровые потоки чугуна, но могучія мраморныя фигуры подавляли и пламя, и огненныя рѣки, и тушили ихъ своею исполинскою силою.