Сквозь надвигавшуюся мглу крыши оранжерей сверкали на морозѣ точно гладко отшлифованные листы стали, а опушенныя снѣгомъ деревья и кустарники парка принимали причудливыя, сверхъестественныя очертанія.
Въ концѣ сада поднимались къ небу фабричныя трубы. Между клубами дыма мелькали по временамъ багровыя искры, потомъ темные, облачные столбы вытягивались въ тоненькія ниточки, едва отличавшіяся отъ сѣраго воздуха. Раздался звукъ колокола, возвѣщавшій окончаніе дневнаго труда, и то группами, то порознь стали рабочіе покидать фабрику черезъ маленькую калитку, нарочно для этой цѣли устроенную въ огородѣ, отдѣлявшей заднюю часть владѣній Зибеля отъ улицы.
Все это проносилось передъ печальными глазами Евы, точно китайскія тѣни.
Зачѣмъ работаютъ, трудятся, мучаются тамъ въ потѣ лица отъ разсвѣта до ночи, зачѣмъ сидитъ дядя и начальникъ бюро по цѣлымъ днямъ надъ книгами, покрытыми цифрами, зачѣмъ тяжелыми усиліями и честнымъ трудомъ наживаются тысячи за тысячами, если все это только помогаетъ вести ту жизнь, какую видитъ она вокругъ себя, жизнь, заставляющую ее содрогаться и на которую она, однако, съ недавняго времени чувствуетъ себя навѣки обреченною.
Уже три недѣли Ева невѣста Лезера.
Еслибъ ее спросили, какъ приняла она такое рѣшеніе, она меньше всѣхъ могла бы объяснить это.
Петли сѣти были такъ тонки, люди, окружавшіе дѣвушку, такъ постепенно, осторожно и искусно затягивали вокругъ нея плотную ткань, что, когда однажды вечеромъ Ева увидала себя рядомъ съ Лезеромъ, принимающею поздравленія, она испытала лишь одно чувство, будто прежняя Ева умерла, а въ ней живетъ теперь только глухая боль.
Всѣ по своему потрудились надъ этой сѣтью: тетка -- острыми, какъ игла, уколами, непрерывными упреками и мѣткими, оскорбительными замѣчаніями; Елена съ беззавѣтнымъ рвеніемъ и пылкимъ краснорѣчіемъ, дядя изъ кротости, доброты и изъ опасенія, что самъ онъ недостаточно твердъ, чтобъ предохранить Еву отъ тоски по материнской любви, которую, достигнувъ пристани супружескаго счастья, она скоро забудетъ.
Родители Лезера встревожили чуткую совѣсть дѣвушки постояннымъ вниманіемъ и выраженіемъ полной увѣренности, что въ ней счастье ихъ сына. Наконецъ всѣ знакомые, плотнымъ кольцомъ окружавшіе обѣ семьи, такъ часто произносили заразъ имена Лезера и Евы, что безпомощной и испуганной дѣвушкѣ почти не показалось удивительнымъ, когда она увидала однажды эти два имени, такъ давно повторявшіяся всѣми, на красивой визитной карточкѣ около своего прибора.
Изящныя карточки эти дали поводъ къ цѣлымъ залпамъ письменныхъ и устныхъ выраженій восторга, поздравительныхъ визитовъ, празднествъ и подарковъ. Ева принимала все съ тѣмъ полу-горделивымъ, полу-безсознательнымъ равнодушіемъ, съ которымъ жила она въ отведенномъ ей, строго разграниченномъ мірѣ съ того времени, когда печально пробудилась отъ всѣхъ иллюзій относительно значенія и цѣли существованія.