Лишь тогда, когда улеглась первая буря, поняла она тотъ шагъ, къ которому ее принудили. Этотъ часъ пробудившагося сознанія былъ ужасенъ, но сильная натура дѣвушки вышла побѣдительницею изъ искушенія. Ей и въ голову не пришло нарушить данное слово, она не прибѣгла къ столь близкому софизму, не стала увѣрять себя, что въ сущности никогда не давала слова, а что его вынудили у нея. Свѣтлый, смѣлый взглядъ ея обратился на единственное, что еще оставалось ей, на обязанности относительно того, кто посватался къ ней и былъ принятъ отъ ея имени другими.
Прежде чѣмъ Ева поняла все это, она чувствовала себя такою же чужою своему жениху, какъ былъ онъ до этого чуждъ ей, въ теченіи двухъ лѣтъ являясь раза два, три еженедѣльно обѣдать въ домъ Зибеля, отвѣшивая ей всегда одинъ и тотъ же сдержанный поклонъ, говоря съ ней тѣмъ же однообразнымъ голосомъ, о тѣхъ же внѣшнихъ предметахъ, подавая ей на прощанье холодную, гладкую руку и, какъ она теперь сознавала, никогда не глядя ей честно въ глаза.
Разъ познавъ путемъ тяжелой борьбы, гдѣ ея долгъ, Ева искала его исполненія не въ лицемѣрномъ выраженіи нѣжности, не во внѣшней близости, которой не было въ ея сердцѣ. Она по прежнему не могла рѣшиться перейти на дружеское "ты" или дать жениху для поцѣлуя что нибудь, кромѣ руки или лба. Эта сдержанность заслужила ей отъ тетки первую похвалу, съ которою суровая женщина когда либо обратилась къ "ребенку".
Госпожа Зибель видѣла въ сердечной холодности, пренебрегавшей самообманомъ, лишь благовоспитанность и дѣвичью робость, и привѣтствовала это какъ доказательство того, что ея педагогическій экспериментъ удался поразительно, и что зловредные зародыши въ груди Евы, наслѣдіе пылкой матери и бабушки, дѣйствительно покорены окончательно.
Взамѣнъ внѣшней близости, всѣ помыслы Евы и сильно заговорившее въ ней чувство долга обратились на установленіе съ женихомъ чего-то въ родѣ духовной связи, на возбужденіе въ себѣ сочувствія къ его занятіямъ, къ его жизни въ настоящемъ и въ прошломъ.
Что она не думала раскрыть передъ нимъ свою собственную душу, говорить о томъ, что составляло святыню ея сердца, о ея любви къ матери и о горѣ разлуки съ ней, казалось Евѣ такъ понятнымъ, что она даже не приняла въ соображеніе возможности такого довѣрія. Расказывать подобныя тайны передъ Эгономъ Лезеромъ было бы кощунствомъ. Какое дѣло жениху до святыни ея душевной жизни, до которой еще не коснулась ничья чужая рука? Въ теченіи всего дѣтства и первыхъ лѣтъ молодости Ева охраняла это драгоцѣнное сокровище отъ всякаго нечистаго прикосновенія; она съумѣетъ уберечь его и во время брака безъ любви.
Лезеръ мало поддавался на попытки, внушенныя Евѣ чувствомъ долга. Красивая статуя теперь принадлежитъ ему; какъ онъ и ожидалъ, ему завидовали; этого было съ него достаточно. Холодность невѣсты, къ которой онъ не чувствовалъ ни любви, ни ненависти, конечно, уляжется со временемъ. Установить же внутреннюю связь между собою и дѣвушкой, которая вскорѣ сдѣлается его женой, было бы ему въ высшей степени неудобно. Это вовсе не входило въ его программу брачной жизни.
Въ свѣтѣ онъ слылъ человѣкомъ замкнутымъ, неразговорчивымъ, живущимъ только для одного себя. Никто не удивлялся, поэтому, что онъ не дѣлалъ исключенія въ пользу невѣсты. Свѣтъ любезно забывалъ, что десять лѣтъ тому назадъ, передъ отъѣздомъ Эгона заграницу, онъ былъ совершенно инымъ.
Родители Лезера, гордившіеся и сыномъ и будущей красавицей-невѣсткой, гораздо охотнѣе отвѣчали на ея попытки сближенія. Они разсказывали ей, какой онъ образцовый дѣловой человѣкъ, и какъ его всюду считаютъ первымъ и самымъ уважаемымъ въ его профессіи.
Старый коммерціи совѣтникъ неоднократно настаивалъ на томъ, что онъ удалился такъ рано на покой лишь изъ любви къ сыну, который твердо и безъ всякихъ уклоненій соблюдаетъ интересы фирмы, съ утра до ночи думаетъ только о расширеніи и усовершенствованіи дѣла, и такой солидный, стойкій и толковый, что кромѣ заботъ и радостей, связанныхъ съ фабрикой, въ его сердцѣ нѣтъ почти мѣста ни для чего иного.