Ева была совершенно покойна; глаза ея глядѣли серьезно и задумчиво, но не были затуманены слезой.
-- Кто тамъ внизу, Елена? спросила она, замѣняя темное домашнее платье свѣтло-сѣрымъ, изъ тонкаго кашемира, мягко облегавшаго благородныя формы ея стана.
-- Развѣ ты забыла, что кромѣ моей милости приглашено всего только два кавалера: мой вѣрный селадонъ, баловень фабрики, да еще другъ Гейдена, бѣлокурый мюнхенскій художникъ, который уже нѣсколько недѣль въ Берлинѣ и на дняхъ совершенно простодушно проникъ въ вашу крѣпость? Тетушка, кажется, не очень рада этому вторженію, но на этотъ разъ твой дядя настоялъ на своемъ. Сколько мнѣ извѣстно, онъ познакомился съ бѣлокурымъ богатыремъ въ клубѣ и увлекся имъ. Развѣ ты еще нигдѣ не встрѣчалась съ знаменитымъ Гельбахомъ?
-- Нѣтъ.
-- А я видѣла его недавно въ обществѣ.
Со времени помолвки Лезера Елена начала эманципироваться и, къ великой досадѣ Ганса Фалька, уже сдѣлала нѣсколько уклоненій въ сторону младшаго финансоваго міра изъ окрестностей Тиргартена.
-- Онъ очень красивъ, только не въ моемъ вкусѣ. Говорятъ, что у него было много интригъ въ Римѣ.
-- Кто говоритъ это?
-- Вѣсь свѣтъ.
-- Весь свѣтъ -- значитъ, никто.