Такъ какъ и самъ Гансъ былъ разсѣянъ и непрерывно обращалъ взоры на сидѣвшую передъ нимъ парочку, то онъ не замѣтилъ неподходящихъ вопросовъ и отвѣтовъ Евы.
За то Гельбахъ, только поверхностно бесѣдовавшій съ Еленой, которая, хотя онъ и не былъ "въ ея вкусѣ", добросовѣстно старалась очаровать его, слышалъ каждое слово, вырывавшееся изъ устъ Евы, и не зналъ, какъ объяснить себѣ ея ментальной разсѣянности.
Онъ достаточно понималъ свѣтъ и женщинъ, чтобъ видѣть, что настроеніе Евы не имѣло ничего общаго съ разсѣянностью счастливой невѣсты, разлученной съ милымъ и считающей все безъ него мелкимъ и неинтереснымъ.
Обмѣниваясь съ Еленою пустыми фразами на счетъ новѣйшаго художественнаго энтузіазма и журналистики -- темъ совершенно неслыханныхъ за этимъ столомъ, онъ думалъ о томъ, въ какомъ родѣ долженъ быть тотъ человѣкъ, съ которымъ красивая дѣвушка обручилась золотымъ кольцомъ, надѣтымъ на ея стройный пальчикъ, и своимъ солиднымъ вѣсомъ и объемомъ точно оттягивавшимъ тонкую ручку.
Зибель спокойно участвовалъ въ разговорѣ Елены съ Гольбахомъ, между тѣмъ какъ хозяйка возсѣдала на диванѣ, насупивъ брови и играя роль молчаливой, но столь же не снисходительной наблюдательницы.
Гельбахъ воспользовался разговоромъ, завязавшимся между его сосѣдкой и Зибелемъ, чтобы обратиться съ какимъ-то замѣчаніемъ къ Евѣ, и Гансъ, обрадованный представившимся случаемъ, поспѣшилъ помѣняться съ художникомъ мѣстами, уступивъ ему стулъ рядомъ съ Евой, чтобы самому всецѣло завладѣть Еленой.
Бесѣда между Евой и Гельбахомъ долго не вязалась. Непосредственная близость къ красивой дѣвушкѣ развлекала живописца; его художественный взоръ невольно создавалъ изъ ея безупречныхъ формъ классическіе образы.
Напротивъ того, Ева имѣла слишкомъ возвышенное представленіе о талантѣ Гельбаха, чтобы подъ гнетущимъ сознаніемъ своихъ собственныхъ несовершенствъ не сдѣлаться еще молчаливѣе обыкновеннаго. Однако, художникъ все-таки нашелъ наконецъ доступъ къ ея мечтательной душѣ.
Онъ началъ говорить о своихъ путешествіяхъ, о Парижѣ, о лихорадочномъ біеніи пульса въ этомъ всегда страстно трепещущемъ и все-таки столь изящномъ организмѣ.
Говорилъ онъ про свои скитанія вдоль французскаго побережья и про разладъ между возвышающимъ душу величіемъ моря и уродливымъ обществомъ, шумно собирающимся на его берегахъ. Говорилъ онъ также про Римъ и Италію. Въ юмористической сатирѣ, не обнаруживавшей никакой терпимости къ лицемѣрному духу нашихъ соціальныхъ порядковъ, бичевалъ онъ римскіе салоны.