Это могъ быть только Лезеръ, который, внезапно вернувшись, являлся такъ поздно къ ней.
Если Гельбахъ увидитъ его своимъ быстрымъ, яснымъ взглядомъ, такъ глубоко проникавшимъ въ жизнь общества и въ сердца людей, не причислитъ-ли онъ и ее безпощадно къ тѣмъ, кому его презрѣніе нанесло такіе мѣткіе удары, къ тѣмъ женщинамъ, изъ за блеска и внѣшнихъ благъ продающимъ себя первому встрѣчному?
Увы! Она вѣдь не можетъ описать ему, какъ принуждали ее къ этому союзу, къ которому въ эту минуту она чувствовала непонятное ей самой отвращеніе.
Дверь распахнулась. Въ комнату дѣйствительно вошелъ Лезеръ.. Но Гельбахъ не видалъ, какъ робко отшатнулась, какъ смертельно поблѣднѣла молодая невѣста. Онъ видѣлъ только того человѣка, который приближался къ дѣвушкѣ съ обычною чопорною увѣренностью и невозмутимостью, видѣлъ маленькую, сухопарую фигуру, черты, точно окаменѣвшія, глаза наполовину потупленные -- и въ немъ промелькнула мысль, отъ которой закружилась его голова.
Глаза его вспыхнули страшнымъ, справедливымъ гнѣвомъ; рука простерлась, точно для того, чтобъ обхватить желѣзными тисками шею человѣка, стоявшаго передъ красивой дѣвушкой.
Вдругъ взоръ его упалъ на Еву, и рука безпомощно опустилась.
Когда, часъ спустя, Гельбахъ сидѣлъ за письменнымъ столомъ въ своей квартирѣ Unter den Linden, онъ взялъ въ руки портфель, вынутый имъ изъ потайного отдѣленія.
Не успѣлъ онъ открыть этотъ портфель, какъ изъ него выпала исписанная по итальянски бумага, нѣсколько пожелтѣвшихъ писемъ и фотографія.
Долго глядѣлъ онъ внимательно на портретъ, потомъ закрылъ лицо руками и громко застоналъ, точно звѣрь, на смерть раненный.
Всю ночь изъ квартиры художника вырывался на улицу свѣтъ горящей лампы.