-- Кто вы такой, милостивый государь, что осмѣливаетесь...
-- Я отвѣчу вамъ тѣмъ же. Вы пачкуны, съ вашими жалкими, мраморными осколками...
-- Пачкуны! Ого! Мы тоже художники!.. раздалось въ концѣ стола.
Гансъ такъ ударилъ по столу, что онъ задрожалъ.
-- Данте говорить! дайте говорить! ревѣли остальные, съ пьяныхъ глазъ считавшіе все это отличной шуткой.
Гансъ сдѣлался смертельно блѣднымъ и дрожалъ отъ головы до пятъ, но глаза его горѣли. Обида пришлась ему кстати; онъ жаждалъ борьбы съ этимъ человѣкомъ, подозрѣвая, что тотъ укралъ у него сердце, въ сущности никогда Гансу не принадлежавшее.
-- Пачкуны! язвительно воскликнулъ онъ. Какъ, смѣете вы это говорить! Малѣйшій кусочекъ мрамора, принимающій подъ руками художника образъ красоты, дороже всѣхъ вашихъ мѣшковъ съ деньгами, отнятыми у бѣдняковъ, и которыми вы ослѣпляете и ловите неопытныхъ дѣвушекъ...
-- Мѣшковъ съ деньгами! Слушайте, слушайте! Ого!..
-- Мѣшковъ съ деньгами, повторяю я; а кто еще знаетъ, честно-ли нажиты тѣ деньги, которыми вы всѣ кичитесь, и вотъ этотъ больше остальныхъ!
-- Ого! Ого!