И въ этотъ вечеръ, достаточно похваставшись своими шахматными и иными побѣдами, Елена вернулась къ перечисленію качествъ Лезера и къ холодному обращенію Евы съ этимъ замѣчательнымъ молодымъ человѣкомъ. Но Ева, обыкновенно столь терпѣливая слушательница, была на этотъ разъ въ высшей степени возбуждена разговоромъ съ дядей и находилась не въ томъ настроеніи, какое нужно было, чтобы внимать похваламъ, расточаемымъ Еленой поклоннику, ей столь антипатичному. Она рѣзко оборвала разговоръ.
-- Я могла-бы отвѣтить тебѣ такими-же укорами по поводу нашего молодого рисовальщика, сказала она. Онъ уже давно серьезно привязанъ къ тебѣ.
Елена засмѣялась; ея маленькіе, правильные бѣлые зубки сверкнули при свѣтѣ камина.
-- Гансъ Фалькъ! Боже мой! да это просто смѣшно! Какой-то голышъ! Хижина и сердце! Нѣтъ, Ева, не для этого рождена я.
-- У него большое дарованіе.
-- Вздоръ! Въ томъ-то и бѣда, что онъ это воображаетъ! Если бы онъ намѣревался оставаться на фабрикѣ твоего дяди, медленно переходя со ступени на ступень къ обезпеченной будущности, почемъ знать?..
Она безпечно щелкнула на воздухѣ маленькими пальчиками, точно хотѣла сказать: Почемъ знать? Если все другое не удастся, лучше онъ, чѣмъ никто...
-- Но такъ внезапно бросить обезпеченную карьеру, чтобы сдѣлаться скульпторомъ и грызть сухую корку... нѣтъ, это не по мнѣ! прибавила она.
-- У него блестящее художественное будущее. Гейденъ увѣрялъ дядю...
-- Ну, да вѣдь ты идеалистка, Ева. Если онъ дѣйствительно такъ любитъ меня, онъ не станетъ долго колебаться между мною и своими фантастическими мечтами объ искусствѣ.