-- Ив эти страшные часы,-- говорю я,-- когда человек остается один ночью с самим собой, он боится себя и спешит уйти в театр. А там, после театра, сон.
-- А утром -- газеты,-- продолжает Лев Николаевич.-- Когда я был в Москве, я поразился. Люди идут, едут, спешат, бегут -- и читают, читают на ходу газеты. Это отрава. Это для меня было ново. В мое время не было так. Да и газет почти не было. Одни "Московские ведомости". Я сам чувствую себя утром как-то не по себе, если нет писем. А ведь знаю, что это не нужно и вредно для меня. Лев Николаевич встает и зовет:
-- Ну, пойдемте толковать ко мне о религиозных книжках.
-- Я вас не изгоняю,-- обертывается он ко мне ласково, видя, что я думаю, что приглашение относится к одному Ивану Ивановичу Горбунову.
Мы втроем уходим в кабинет Льва Николаевича.
Там тихо, в его кабинете.
У одной стены маленький круглый старинный столик, на нем простая старинная лампа под абажуром; рядом кресло. На стене много фотографий. Еще несколько столов и горок. А по главной стене тянется большая полка с энциклопедическим словарем Брокгауза. Над полкой в огромных, прекрасных гравюрах -- "Сикстинская мадонна" -- гравюрах, а не в гравюре: отдельно Мадонна, отдельно Сикст, отдельно св. Варвара, херувимы {Помню, эта "Сикстинская мадонна" в кабинете "отрицателя" Толстого произвела на меня тогда сильнейшее впечатление: я ждал найти в его комнате "Распятие" или "Что есть истина?" Ге -- и вдруг: этот "чистейшей прелести чистейший образец" -- картина Рафаэля, величайшее из изображений Богоматери. В украшении и убранстве своего кабинета волен же был Толстой: у него было там только то, что он хотел, чтобы было. И вот там висела в чудесных, огромных (нигде я больше таких не видал) гравюрах "Сикстинская мадонна". Меня поразило и обрадовало это тогда, и до сих пор ощущаю эту радость. (Примеч. 1928 г.)}. Из кабинета дверь в спальню Льва Николаевича.
Иван Иванович Горбунов подробно докладывает Льву Николаевичу обо всех своих планах относительно новой серии изданий "Посредника" по истории религии. Серия должна заключать в себе изложение учений и выбранные места из основных книг великих религиозных учений, начиная с древнейших китайских, индусских и кончая новыми.
Начинают обсуждение с древних китайских мудрецов. Как тихо, полный какого глубокого внимания и интереса говорит о них Лев Николаевич! Он их любит, он с ними волнуется, с ними спорит, с ними единомыслит, и они -- ему подлинные современники, не то что мы с телеграммами, газетами, Л. Андреевым, театром, Сологубом и пр. У него среди них есть друзья, есть единомышленники, но есть и противники.
-- В книжку мыслей Ми-Ти,-- говорит Лев Николаевич,-- надо вставить и Мен-Цзы. Это ведь с ним полемизирует Ми-Ти. Иначе будет непонятно. Ми-Ти совсем отвергает и насилие, и государство. А Мен-Цзы -- это китайский Павел (апостол). Он хочет примирить все ученья с властью, с государством.