-- Все признают, что наука автономна от религии, что философия независима от религии, что политика имеет свои основания, отличные от религиозных. Почему же одно искусство так несчастно, что не может существовать самостоятельно и нуждается в подпорках религии?
И Белый обрушился на Брюсова. Брюсов был одинок в этот вечер.
Это был замечательный вечер. Говорили, говорили, спорили, спорили, со всем блеском таланта и тонкой культуры, а в душе у каждого,-- я верю и почти знаю, что у каждого,-- поднимался вопрос: "А он что? Где он теперь? Куда он идет? И почему мы -- не идем?"
Было и радостно, и стыдно.
Казалось, вот-вот, еще миг, еще усилие -- и наши горки, пригорки, холмики и бугорки так же, как его Великая Гора, перестанут быть неподвижными и двинутся... в какую-то новую страну благого и вечного делания.
Я шел по Арбату утром. Бежали стремглав мальчишки с пуками телеграмм, с криком:
-- Толстой умер!
Это было ужасно.
Обрывалась величайшая, святейшая надежда, которую давал "уход" Толстого: увидеть горение Толстого на вселенском вольном воздухе, а не в спертой атмосфере своей усадьбы, того места, откуда он бежал...
Я сжимал в руке бюллетень. Сердце больно билось. "Улица" -- прохожие, проезжие, с тротуаров, с мостовой, с пролеток извозчиков, из окон трамваев, из дверей магазинов,-- рвала из рук газетчиков, удвоившихся за толстовские дни, телеграммы, газеты. Они брались с бою. Те, кто не успел купить, заглядывали в чужие газеты, нагоняли прохожих, читавших газету на ходу, и на ходу же, не отставая, через голову читавшего, прочитывали сами известия из Астапова, или на лету спрашивали читавших: "Правда ли, Толстой умер?"