Такое нападение на газетчиков в жажде вестей, какое было в день смерти Толстого, я видел в жизни еще только один раз: в день объявления войны Германией в 1914 году.
В канун похорон Льва Николаевича у меня не было ни копейки денег. Я не мог ехать в Ясную. И человек, мне не близкий, сказал мне:
-- Как же можно не ехать! Вы должны ехать. Вот вам деньги.
На Курском вокзале было столпотворение. К счастью, я взял билет на городской станции. Громадное большинство жаждавших попасть на Козлову Засеку, попасть не могло: дополнительных поездов или не было вовсе (не помню хорошо), или был всего один. Вагонов добавочных не давали. Пытались ехать кружным путем, через Брянскую и Павелецкую линии, с пересадкой на Тулу, но это было безнадежно: они не попали бы к похоронам. Самое простое было бы нанять автомобиль и мчаться в Ясную. Но автомобили тогда были наперечет в Москве, и это могли сделать единицы (так проехали в Ясную Брюсов с депутацией от литературно-художественного кружка).
В вагоне никто не спал.
Вслушиваясь в разговоры ехавших, я поразился большому числу самых различных людей, лично знавших Толстого. Обнаруживалось с очевидностью, что это был человек, обладавший величайшей в мире личною связью с людьми, его современниками.
Еще не рассвело, когда поезд подошел к станции Козлова Засека. Было уныло на душе. Толпы народа ждали прихода поезда из Астапова. Студенты-распорядители (сами себя произведшие в эту должность) пытались навести какой-то порядок. Ничего этого было не нужно. Все были подавлены и хмуро-тихи. Над всем -- над людьми и ноябрьской природой -- было тихое уныние. Вот и поезд из Астапова. К платформе подошел он тихо, будто со стыдом, что возвращает сюда только прах того, кого увез так недавно отсюда еще полным жизни, с душой, жаждавшей нового бытия. Вагон, в котором было тело Льва Николаевича, был будничный товарный вагон, крашенный в унылый кирпичный цвет.
Все обнажили головы. Была полная тишина.
Вот он, Лев Николаевич: простой гроб на руках у сыновей и друзей.
Так ненужны и жалки казались привезенные из Москвы депутациями венки. Ничего не нужно. Вот он, Лев Николаевич. Возвращается вновь в Ясную Поляну. Ненадолго уходил из нее, но все-таки, все-таки: как хорошо, что он уходил! Какой прекрасный конец дал ему бог: жить, как он хотел, жить странником, жить юродивым ("если б я был один, я был бы юродивым, т. е. не дорожил бы ничем в жизни" -- письмо к Фету от 1877 г.); "я бы жил так, как представляю себе жизнь ученика Христа -- нищим, бродягою, слугою всем" ("Внешнее и внутреннее единение", письмо 1890 г.) ему не судил бог; но он дал ему радость -- умереть странником, под чужой кровлей, на чужой постели, там, где застала его смерть: на новом пути в жизнь и труд.